- Почему же?
- Не больно ты, Сима, охотница до лесных-то дебрей. Да и насиделась, бедная, в этом захолустье. А меня хлебом не корми, только пусти в лес. Не знаю сам, право, что ближе моей душе: Волга или лес.
Он раскрыл глаза, - они глядели своими большими темными зрачками, - и ласкал ими стройные, крупные стволы сосен, выходивших из поросли чернолесья: орешника и кустов лесных мелких пород.
- Для этого надо родиться, - тихо ответила Серафима, но не начала жаловаться на скуку, хотя частенько скучала тут, на этой опушке, в его отсутствие.
Ему бы хотелось поговорить на свою любимую тему; он воздержался, зная, что Серафима не может войти в его душу по этой части, что она чужда его бескорыстной любви к родной реке и к лесному приволью, где бы он их не встречал. - Что же ты про матушку-то свою не скажешь мне ничего? Как живет-поживает? Чем занята? Она ведь, сколько я ее по твоим словам разумею, - натура цельная и деятельная.
- Да чт/о, Вася... - Серафима точно прервала себя и присела к нему поближе. - Мама ведь опять к старой вере повернула.
- Чего повертывать? Она и всегда была в ней.
- Они с отцом и со мною, - прибавила она, улыбнувшись, - в единоверии состояли. Ты знаешь?
- А теперь?
- Прежде они ведь беспоповской веры были... Вот старая-то закваска и сказалась. От одиночества, что ли, или другое что... только она теперь с сухарниками держится.