- В тихом омуте...
- Полно, Серафима! Это наконец некрасиво! На что ты злишься? Девушка нас любит, ничего не требует, хочет, видимо, все уладить мирно и благородно... а мы, - я говорю: мы, так как и я тут замешан, - мы скрыли от нее законнейшее достояние и ни строчки ей не написали до сегодня. Надо и честь знать.
Пальцы правой руки его нервно начали отковыривать кору сосны.
Серафима тоже поднялась. Ее глаза заблестели. На щеках явилось по красноватому пятну около ушей.
- Так, по-твоему, выходит, - начала она глухо, как будто у нее перехватывало в горле, - мы обязаны ей в ножки хлопнуться, как только она вот на эту террасу войдет, и молить о помиловании?
- Повиниться надо, первым делом!
- Глупости какие!
- Не глупости, Серафима, не глупости! - голос его звучал строже. - Это дело нашей совести попросить у нее прощения; мать твоя, наверно, так и поступила; но тут я замешан. Я сознательно воспользовался деньгами, взял их у тебя, выдал документ не ей, не Калерии Порфирьевне, а тебе, точно ты их собственница по праву. Беру всю вину на себя... и деньги эти отдам ей, а не тебе, - не прогневайся!
- Где ты их возьмешь? Есть ли они у тебя вот в настоящую минуту?.. Из десяти с лишком тысяч, чт/о у меня на руках остались, одной трети даже нет. - Додадим!
- Додашь три-четыре тысячи, а не двадцать!.. Что ты хорохоришься, Вася! У тебя капитала нет, и все твои новые дела держатся пока одним кредитом!