Это его всего больше беспокоило. Неужели из трусости перед Серафимой? Разве он не господин своих поступков? Он не ее выдавал, а себя самого... Не может он умиляться тем, что она умоляла его не "срамить себя" перед Калерией... Это - женская высшая суетность... Он - ее возлюбленный и будет каяться девушке, которую она так ненавидит за то, что она выше ее.
"Да, выше", - подумал он совершенно отчетливо и не смутился таким приговором.
Перед ним встал облик Калерии в лесу, в белом, с рассыпавшимися по плечам золотистыми волосами. Глаза ее, ясные и кроткие, проникают в душу. В ней особенная красота, не "не плотская", не та, чт/о мечется и туманит, как дурман, в Серафиме.
"Дурманит?" - и этого он не скажет теперь по прошествии года.
Вдруг ему послышались шаги на нижней площадке, под лестницей.
"Так и есть! Она!"
Теркин стал все сбрасывать с себя поспешно и тотчас же лег в постель.
Только что он прикрылся одеялом, дверь приотворили.
- Это ты? - выговорил он как можно тише.
- Я!.. - откликнулась Серафима и вошла в комнату твердой поступью, шурша пеньюаром.