"Доблесть князя да церковный чин, - думал Теркин, сидя на краю вала, - и утвердили все. Отовсюду стекаться народ стал, землю пахал, завел большой торг. И так везде было. Даже от раскола, пришедшего сюда из керженецкого края, не распался Кладенец, стоит на том же месте и расширяется".
Сладко ему было уходить в дремучую старину своего кровного села. Кому же, как не ей, и он обязан всем? А после нее - мужицкому миру. Без него и его бы не принял к себе в дом Иван Прокофьич и не вывел бы в люди. Все от земли, все! - И сам он должен к ней вернуться, коли не хочет уйти в "расп/усту".
XXXI
Монастырский двор был совсем безлюден, когда Теркин попал на него. Справа шел двухэтажный оштукатуренный корпус; подъезд приходился ближе ко входным воротам, без навеса, открытый на обе половинки дверей. Деревянная лестница, широкая и низкая, вела прямо в верхнее жилье.
Теркин осмотрелся. Слева стояла небольшая церковь старинной постройки, с колокольней шатром. Дальше выступал более массивный новый храм, пятиглавый, светло-розовый. Глубже шли кельи и службы. Все смотрело довольно чисто и хозяйственно.
Выставилось в окно одной из келий старческое лицо с кудельной бородой.
- Как пройти к настоятелю? - спросил Теркин.
Монах не сразу дослышал: кажется, был крепковат на ухо.
Пришлось повторить вопрос.
- А прямо идите по лестнице - и налево... дверь-то налево. Там служка доложит.