"По-джентльменски? - спросил он себя - и тотчас же ответил: - Впрочем, я не джентльмен, а разночинец, и не желаю оправдываться". Теркин перебрал в памяти обе половины их разговора, до и после прихода таксатора. С первых слов начали они "шпынять" друг друга. "Петька" оказался таким же "гунявцем", каким обещал сделаться больше десяти лет назад. Не обрадуйся он приезду "миллионщика" Теркина - он бы не послал за ним экипажа; пожалуй, не принял бы. Да и как он его встретил? В возгласе: "скажите, пожалуйста!" - звучало нахальство барчука. "Скажите, мол, пожалуйста, Васька Теркин, мужицкий подкидыш - и в миллионных делах! Надо ему дать почувствовать, кто он и кто я!" И это за десять минут перед тем, как, чуть не на коленях, молил о спасении, признавался в двойном воровстве!.. Где же тут смысл? Где хоть крупица достоинства?.. Не будь "Петька" таким гунявцем - и все бы иначе обошлось!
"То есть как же иначе? - опять спросил он себя и уже не так быстро ответил: - Будь у него совсем свободных сорок тысяч в бумажнике... разве он отдал бы их Звереву?"
"Нет!" - решил он, чувствуя, что не одно личное раздражение продолжает говорить в нем, а что-то иное. Обошелся бы мягче, но не дал бы. В нем вскипело годами накопившееся презрение к беспутству всех этих господ, к их наследственной неумелости, к хапанью всего, что плохо лежит, - и все это только затем, чтобы просаживать воровские деньги черт знает на что. Никого из них он не спасет. Скорее поможет какому-нибудь завзятому плуту, способному что-нибудь сделать для края.
И никакой жалости ни к кому из них он не имеет и не желает иметь. Они все здесь проворовались или прожились, и надо их обдирать елико возможно. Вот сейчас будет завтрак с этим Низовьевым. Кто он может быть? Такая же дрянь, как и Петька, пожалуй, еще противнее: старый, гунявый, парижский прелюбодей; на бульварах растряс все, что было в его душонке менее пакостного, настоящий изменник своему отечеству, потому что бесстыдно проживает родовые угодья - и какие! - с французскими кокотками. Таких да еще жалеть!
У ворот квартиры, на завалинке, сидел Чурилин и вскочил, завидев Теркина.
- За вами послали лошадь, Василий Иваныч, доложил он, снимая шапку.
- Накройся! - строго крикнул ему Теркин.
Ему сделалось противно видеть лакейское усердие карлика. И сам-то он не превращается ли в барина выскочку?
На крыльце его встретил приказчик Низовьева - долговязый малый, видом не то дьячок в штатском платье, не то коридорный из плоховатых номеров.
"И народ-то какой держит! - подумал Теркин, - на беспутство миллионы спускает, а жалованье скаредное!"