Серафима вдруг покраснела. Ей стыдно стало своих слов.
Оба промолчали больше минуты.
- Зачем... унижать себя! - вымолвил первый Теркин и почуял тотчас бесполезность своих слов.
- Унижать!.. - повторила она без слез в голосе, а каким-то особенным полушепотом. - Унижать! Разве я могу считаться с тобой! Пойми! Милостыни у тебя просят, а ты с нравоучениями!
Это его задело. Он поднял голову, строже взглянул на нее, и она ему показалась жалка уже на другой лад. Что же из того, что она не может жить без него? Как же ему быть со своим сердцем?.. Любви к ней нет... Ваять ее к себе в любовницы потому только, что она красива, что в ней темперамент есть, он не позволит себе этого... Прежде, быть может, и пошел бы на такую сделку, но не теперь.
От всего ее существа, даже и потрясенного страстью, повеяло на него только женщиной, царством нервов, расшатанных постоянной жаждой наслаждений, все равно каких: любовных или низменно-животных. Психопатия и гистерия выглядывали из всего этого. Не то, так другое, не мужчина, так морфин или еще какое средство опьянять себя. А там - исступление клинических субъектов.
Запах сильных духов шел от нее и начал бить его в виски. Этот запах выедал из сердца даже хорошую жалость, какую она пробудила в нем несколько минут назад.
- Не хочу лгать, Серафима, - сказал он твердо и сделал движение, которым как бы отводил от себя ее стан.
- Я не требую... Не гони!
- Не гнать! Значит, жить с тобой... жить... Иначе нельзя... Я не картонный. А жить я не могу не любя!