Ветер притих, а небо все еще оставалось сереньким, с разрыхленными облаками, и между ними бледная лазурь проглядывала там и сям.
Лес поредел. Под ними зачуялся покатый подъем. На небольшой плешинке выделялось округлое место, обставленное матерыми елями, похожее на шатер.
- Не угодно ли отдохнуть?.. Вон там... в гнезде?
Они присели на самой средине, где совсем плоский пень столетней ели, почернелый и обросший кругом папоротником, служил им покойным диваном.
- Я такие места гнездами называю, Василий Иваныч, - отозвался Хрящев своим особым тоном, какой он пускал, когда говорил по душе. - Вот, изволите видеть, под елями-то, даже и в таких гнездах, всякий злак произрастает; а под соснами не было бы и на одну пятую. Рябина и сюда пробралась. Презорство! Зато и для желудка облегчительна... И богородицыны слезки!
Он говорил это вполголоса, как бы для себя.
- Чего-чего вы не знаете, Антон Пантелеич! А поглядишь на вас спервоначалу - как прибедниваетесь! Ну, вот былинка! - Теркин сорвал стебелек с цветом и подал Хрящеву. - Я ее с детства знаю и попросту назову, а вы, поди, наверное и по-латыни скажете...
- Уж эту-то не назвать, Василий Иваныч!.. За что же меня обучали на счет общества?
- Однако как?
- Leontodon taraxacum.