Большого роста, еще не старый, с обличьем солдата, в бородке, под гребенку остриженный, он то и дело смеялся и рассуждал за работой; в свободные от работы часы ходил подбоченясь развалистой поступью, туда и сюда, в поля, на гумно, в другие мастерские, вызывался молотить, или веять, или косить, смотря в какую пору. Он же исправлял и всякие починки по тележной части.
Его узкие темные глазки, всегда прищуренные от света, слезились и подмигивали. Капитон никогда не носил шапки, даже зимой, и постоянно кожаный фартук поверх синей холщовой блузы.
С Теркиным у него с первого же дня пошли лады.
- Тебя как звать?
Капитон только что его учил: ловчее колотить по раскаленному куску железа; они "наваривали" сломавшуюся тележную ось.
- Василий.
- А по батюшке, значит?
- Иваныч.
- Так вот я тебе что скажу, Иваныч: ты меня слушайся, не перечь, и выйдет из тебя кузнец заправский.
В том, чт/о Капитон говорил по своему главному "рукомеслу", Теркин ничего не мог подметить безумного. Но как он это говорил - другое дело. Скажет одну фразу дельно и даже с тонким пониманием работы, и сейчас же, как только ушел в сторону, и начнется возбужденная болтовня, всегда одного и того же характера.