— Этого, как вы называли, Куглера?
— Да-с, без него не могу продышать ни единого дня.
— Вы пробудете в Петербурге всю зиму?
— Да-с, грешным делом, проблагодушествую (у него все какие-то особенные слова); а к весне хотелось бы проветриться немножко, погулять по старушке Европе. Только оскудели уж мы нынче очень. Разве написать на старости лет какую-нибудь молодую, горячую вещь, поторговаться хорошенько, и на пачку кредитных билетов отправиться туда, "куда летит листок лавровый".
— Вы бы, разумеется, в Париж?
— Вот уж не отгадали-то, Марья Михайловна. Что мне в Париже? Какая сласть? Для меня весь Париж в двух зданиях: Лувр да Musée de Cluny. Самого города я терпеть не могу!
— А вот мой родственник, также сочинитель, третий год живет там… чему-то все учится… Вы его, может быть, знаете…
— Кто такое-с? — спросил Домбрович с гримасой.
— Лабазин.
— Да, — протянул Домбрович, — видал. Он, кажется, тоже немножко из Доброзраковых?