Когда и Хронъ оцѣпенѣетъ

И косу выронитъ изъ рукъ.

XV.

Кромѣ Городчанинова, живое участіе въ вечерахъ г-жи Фуксъ, какъ мы видѣли выше, принималъ еще проф. И. М. Симоновъ.

Ивану Михайловичу Симонову суждено было долгое время играть видную роль въ Казанскомъ университетѣ. По происхожденію изъ купцовъ, онъ родился въ Астрахани, въ 1795 г., учился въ мѣстной гимназій, откуда въ 1808 г. перевелся въ Казанскую гимназію, а въ 1809 г. перечисленъ въ студенты университета. Отличаясь очень хорошими способностями къ наукамъ, а главное, съ юныхъ лѣтъ постигнувъ величайшую науку -- науку жизни, онъ уже черезъ годъ, въ 1810 г., признанъ достойнымъ быть произведеннымъ изъ студентовъ прямо въ магистры. Но утвержденъ былъ Симоновъ въ этой степени въ 1812 г. Въ 1811 г., по засвидѣтельствованію иностранда-профессора Бартельса, своего учителя, получилъ благодарность отъ министра народнаго просвѣщенія за успѣхи въ математикѣ и благодарность отъ попечителя учебнаго округа за наблюденіе кометы. Обладая очень ласковымъ по отношенію къ начальству нравомъ, Симоновъ принималъ на себя разныя услуги: напр. въ 1816 г. (какъ видно изъ архива) Симоновъ помѣстился на квартирѣ выходившаго въ отставку попечителя Салтыкова "для надзора" за оставленными его пожитками. И въ томъ же году Симоновъ получилъ званіе экстраординарнаго профессора астрономіи на мѣсто знаменитаго Литтрова. Адъюнктомъ физико-математическихъ наукъ онъ былъ еще съ 1814 г., преподавая въ этомъ званіи теоретическую, а потомъ и практическую астрономію. Въ 1819 г. онъ отправился въ качествѣ астронома въ кругосвѣтное путешествіе на шлюпѣ "Востокъ" подъ командою Ѳ. Ѳ. Беллинсгаузена. Это путешествіе сыграло громадную роль въ карьерѣ Симонова", оно ему придало непререкаемый авторитетъ у себя дома, въ Казани, тѣмъ болѣе, что, возвращаясь обратно, Симоновъ прожилъ нѣкоторое время въ Парижѣ, гдѣ въ то время было нѣсколько первоклассныхъ ученыхъ по части математики, астрономіи и естествовѣдѣнія вообще, какъ-то: Ф. Араго и Александръ Гумбольдтъ. И съ этими учеными Симоновъ сумѣлъ познакомиться довольно близко, а потомъ извлекалъ изъ такихъ знакомствъ большую для себя практическую пользу. Въ Россію Симоновъ вернулся въ 1821 г., а въ Казань въ 1822 г.

Казанскій университетъ переживалъ самую плачевную пору своего безславія и позора: въ немъ уже хозяйничалъ Магницкій. Многіе достойные профессора были изгнаны изъ университета и замѣнены разными проходимцами; другіе притихли и преклонились. Одинъ Иванъ Михайловичъ и тутъ не пріунылъ, а наоборотъ только выигралъ -- даже сталъ любимцемъ Магницкаго. Какими средствами, мы сейчасъ увидимъ. "Профессоромъ Симоновымъ", говорилъ Магницкій (см. брошюру Ѳеоктистова, стр. 102--103), "невозвращеніи изъ морского путешествія вокругъ свѣта, принесено въ даръ Казанскому кабинету естественной исторіи много рѣдкостей, и въ томъ числѣ, съ новооткрытаго острова одинъ значокъ начальника, прикрѣпленный къ его лодкѣ. Казанскій университетъ, воспользовавшись симъ случаемъ, сдѣлалъ разсужденіе, что значокъ сей, составляющій родъ знамени, который отличаетъ начальника жителей дикаго острова, вопреки всѣмъ неистовымъ теоріямъ "естественнаго права" о равенствѣ и значеніи человѣка, доказалъ, что даже открытые предъ глазами нашими дикіе совсѣмъ иначе мыслятъ и присылаютъ намъ неоспоримый знакъ ихъ покорности естественному самодержавію". Но Симоновъ не ограничивался только поднесеніемъ дубинки начальника дикарей съ соотвѣтствующими комментаріями. Мы увидимъ, за что особенно цѣнилъ Симонова Магницкій (тамъ же, стр. 127): "Г. Симонову дѣлаетъ честь преимущественно то, что онъ первый изъ ученыхъ нашихъ, занимающихся астрономіей, выглянулъ на нее съ истинной точки зрѣнія и истребляетъ въ слушателяхъ своихъ пагубную мысль, которую стараются нынѣ распространять авторы, повторяющіе выраженіе "Механики небесной", что мірозданіе есть какъ бы машина, разъ навсегда созданная и заведенная. Ибо сія пагубная мечта служитъ уже основаніемъ новѣйшихъ философическихъ системъ, допускающихъ эѳирный матеріализмъ (sic) и даже пантеизмъ". Хорошъ ученый, хорошъ астрономъ, пускающій въ оборотъ не только дубину дикаго предводителя, но и свою научную совѣсть, астрономъ, истребляющій "небесную механику"! За то Магницкій уже въ 1822 г. представилъ Симонова въ ординарные профессоръ!. Симоновъ же не унимался въ своемъ служебномъ рвеніи, но шелъ далѣе. Въ 1823 г. его вмѣстѣ съ профессоромъ Купферомъ отправили за границу для покупки инструментовъ (физическихъ и астрономическихъ). Симоновъ побывалъ въ Берлинѣ, Дрезденѣ, Вѣнѣ, Мюнхенѣ, Неаполѣ. По возвращеніи Симоновъ представилъ въ министерство свои "замѣчанія по ученой и нравственной части въ Кёнигсбергѣ", гдѣ высказываетъ такія ріа desideria: "Юношество брошено на произволъ счастья, и молодой человѣкъ ничего не можетъ ожидать со стороны нравственнаго образованія, будучи безъ всякаго надзора и руководимый однѣми страстями; новѣйшая нѣмецкая философія довершаетъ его погибель! Оттого-то изъ множества учащихся въ университетахъ Германіи столь мало выходитъ истинно ученыхъ людей (NB. вродѣ самого Симонова). Къ счастью, правительство, приставивъ къ Берлинскому университету уполномоченнаго чиновника, которому поручена особенно полицейская и нравственная (!) часть, приняло уже мѣры къ разсѣянію тайныхъ обществъ и къ истребленію безпорядковъ; но корень зла еще не уничтоженъ: въ университетахъ по-прежнему продолжаютъ преподавать философію и естественное право" (Архивъ министерства народнаго просвѣщенія, картонъ 467, No 36885, журналъ ученаго комитета за 1823 г., листы 213--216 -- у Сухомлинова, Изслѣдованія и статьи, т. I, стр. 188 и 508, прим. 232). Симоновъ, радуясь появленію полицейскихъ въ университетѣ и поборая философію, зналъ, на какой струнѣ играть: "отчетъ этотъ былъ выслушанъ и одобренъ ученымъ комитетомъ съ живѣйшимъ удовольствіемъ ". Въ то же время Симоновъ поддерживалъ сношенія съ заграничными учеными, не знавшими, что онъ за птица. Въ 1825 г. по его предложенію избраны въ почетные члены Казанскаго университета многія иностранныя знаменитости, какъ, напр., А. Гумбольдтъ и Араго. И ему за границей оказывали такія же любезности: въ 1824 г. его избрали въ члены Парижскаго географическаго общества, въ члены-корреспонденты Римской академій наукъ. Александръ Гумбольдтъ, въ бытность свою въ Казани {Объ этомъ пребываніи А. Гумбольдта въ Казани см. нашу статью въ I томѣ сборника "Поволжье", 1903.} въ 1826 г., встрѣтился съ нимъ, какъ старый знакомый. Въ 1829 г. И. М. избираютъ въ члены-корреспонденты Петербургской академіи наукъ. Между тѣмъ служебная карьера его все развивалась. Въ 18*30 г. Иванъ Михайловичъ уже директоръ Педагогическаго института при университетѣ и инспекторъ студентовъ. Кромѣ того, онъ былъ три раза деканомъ, а съ 1846 г. исправлялъ уже обязанности ректора, въ каковой должности и померъ 10-го января 1855 года въ возрастѣ 60 лѣтъ, изъ коихъ на службѣ провелъ 42 года. Похороны его описаны въ "Казанскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ" за 1855 г., No 3. Некрологъ, написанный И. Б--нымъ, помѣщенъ въ "Москвитянинѣ" за 1855 г., No 2, январь, стр. 163--172.

Недобросовѣстный, какъ ученый, истреблявшій "небесную механику", Симоновъ былъ никуда не годенъ, какъ преподаватель, хотя и занималъ каѳедру болѣе 40 лѣтъ. Вотъ что сообщаетъ о немъ его ученикъ, самъ впослѣдствіи профессоръ того же университета, Э. П. Янишевскій ("Изъ воспоминаній стараго казанскаго студента", Казань, 1893, стр. 26--29). Упоминая, что И. М. былъ весьма любезнымъ въ обществѣ человѣкомъ и охотно разсказывалъ анекдоты все о томъ же своемъ пресловутомъ путешествіи съ Беллинсгаузеномъ, г. Япишевскій добавляетъ, что и со студентами Симоновъ былъ очень обходителенъ, какъ ректоръ и какъ профессоръ, а на экзаменахъ даже слабъ, иногда вовсе не слушалъ, что студентъ отвѣчаетъ; но, если окончательный выводъ изъ вычисленія былъ написанъ вѣрно, то студентъ всегда получалъ хорошую отмѣтку. Иные студенты этимъ пользовались, выучивали твердо конечный результатъ какого-нибудь сложнаго вычисленія, а затѣмъ на экзаменѣ, если и напутаетъ что-нибудь въ самомъ выводѣ, то можно быстро его стереть съ доски и написать требуемую формулу. У самого Симонова на лекціяхъ астрономіи при сложномъ выводѣ какой-нибудь формулы иногда случалось, что формула не выходила должнымъ образомъ вслѣдствіе ошибки счета или описки. Симоновъ, видя это, обращался къ слушателямъ съ какимъ-нибудь разъясненіемъ, а самъ потихоньку стиралъ то, что мѣшало выводу -- лишнюю степень, знакъ и проч., думая, что слушатели не замѣтятъ его уловку.

Но, если Симоновъ былъ нерадивый, неряшливый преподаватель своего предмета, очевидно, никогда не дававшій себѣ труда добросовѣстно готовиться къ чтенію, а на лекціяхъ прибѣгавшій къ подлогамъ, то, быть можетъ, онъ готовилъ практиковъ, астрономовъ-геодезистовъ. И этого, оказывается, ничуть не бывало. Симоновъ, свидѣтельствуетъ ученикъ, г. Яншпевскій, приносилъ въ аудиторію какой-нибудь изъ измѣрительныхъ геодезическихъ инструментовъ, ставилъ его по срединѣ, аудиторіи и весьма подробно описывалъ его устройство и обращеніе съ нимъ, при чемъ, однако же, намъ не позволялъ даже и притрогиваться къ инструменту, вслѣдствіе чего мы и вышли изъ университета, не умѣя обращаться даже съ самымъ простымъ угломѣрнымъ инструментомъ, не говоря уже объ инструментахъ собственно астрономическихъ. Симоновъ только на четвертомъ курсѣ, читая практическую астрономію, всего одинъ разъ повелъ насъ въ башню обсерваторіи, гдѣ позволилъ посмотрѣть разные инструменты, но при этомъ зорко слѣдилъ, чтобы мы какъ-нибудь не дотронулись до котораго-нибудь изъ нихъ.

Спрашивается, для кого же и для чего читалъ Симоновъ свою "практическую" астрономію?

Когда по иниціативѣ Гумбольдта въ сороковыхъ годахъ и при Казанскомъ университетѣ была устроена магнитная станція, то Симоновъ привлекъ студентовъ къ наблюденіямъ надъ колебаніемъ магнитныхъ стрѣлокъ. Устройства инструментовъ, равно какъ и цѣли наблюденій, студентамъ не объяснили. Нѣкоторые студенты относились къ этимъ наблюденіямъ крайне небрежно: иногда ночью проспитъ студентъ въ дежурной комнатѣ при павильонѣ часы наблюденія, да потомъ и запишетъ на обумъ. Конечно, эти отмѣтки не имѣли никакой научной цѣнности, и наблюденія эти, якобы "руководимыя" Симоновымъ, пришлось потомъ прекратить. Но результаты подобныхъ наблюденій Симоновъ считалъ возможнымъ печатать!