Я отнюдь не случайно взял именно учение Маркса как иллюстрацию жизненного смысла философии. Ни одна доктрина, ни одна система из тех, которые существовали до Маркса, не была, философией в таком строгом и полном значении этого слова, как исторический материализм. Ни одна не достигала такого единства точки зрения на познание и жизнь, ни одна не открывала такой беспредельно расширяющейся возможности активно гармонизировать познание и жизнь. В учении Маркса философия впервые нашла самое себя, свое место в природе и в обществе, и над ними а не вне их.
Старая философия не знала своего собственного происхождения. Стремясь объединить содержание опыта в связное целое, она в этой работе не могла, конечно, избегнуть зависимости от своей социальной среды; ее объединяются формы, смутно или ясно, но неизбежно отражали в себе строение и организацию основной области социального опыта, основные жизненные отношения трудового общества; но философия делала это бессознательно. Не понимая, откуда берутся объединяющие формы и каково их реальное значение, она не в силах была действительно овладеть ими, подпадала под власть своих собственных орудий — стихийно сложившихся понятий, становилась игрушкою тех неуловимых для нее социальных сил, которыми ее понятия создавались. Благодаря этому, старая философия всегда страдала существенной неполнотою, всегда заключала противоречие в самой своей основе и была насквозь проникнута своеобразным фетишизмом.
Коренная неполнота мировоззрения состояла в том, что философия, оторванная от области непосредственной борьбы человека с природою, — от той области социального бытья, где лежит исходная точка всякого социального развития, философия была не в силах понять и «объяснить» самый факт развития — факт наиболее важный в жизни человечества. Она либо игнорировала этот факт, — что было в сущности отказом от ее главной задачи, — либо пыталась подвести его под привычные для нее логические процессы, — что было покушением с совершенно негодными средствами.
Основное противоречие заключалось в том, что, имея своей задачею идеальное объяснение всего сущего, философия была всегда построена на разрыве природы и познания.
Это выражалось либо в дуализме — явном, как у Декарта, или замаскированное формальным единством, как у Спинозы; но тогда не могло быть и речи о действительном философском объединении всего сущего, да и самая возможность познания природы превращалась, при отсутствии моста между познанием и природою, в сплошное чудо; либо одна из двух сторон мысленно уничтожалась: познание объявлялось комбинацией атомных движений и становилось совершенно на себя непохожим; или природа признавалась «инобытием» познающего духа, но и не думала по этому случаю отказываться от своей собственной логики. Здесь дело философов-систематиков свелось к замазыванию противоречия при помощи хитрых словесных оборотов.
Наконец тот-же разрыв объединяющих философских форм с живой жизнью приводил и к превращению их в фетиши познания: они приобретали самостоятельное существование и абсолютное значение. В первичных философиях — религиозных — этот разрыв и этот фетишизм имели наивно-конкретный характер: объединяющие формы, называемые богами, имели место жительства не на земле, а на небе, и были одеты плотью и кровью ничуть не хуже людей. В позднейших философиях — отвлеченных — эти формы исхудали до степени абстрактных призраков, одетых лишь тонкою оболочкою слов, но гордость их ничуть не уменьшилась от этого, они не допускали и мысли о кровном родстве с грубой реальностью, ни тем более о подчинении ей. За это они платились полной безжизненностью, что, впрочем, уже само по себе часто было прогрессом: когда умирали старые боги, то они нередко становились вампирами и долго еще пили кровь живых людей; когда-же умирали метафизические абстракции, то от них оставалась, как от насекомых, лишь сравнительно безвредная пустая скорлупа. Во всяком случае и фетишизм религиозный, отражавшей власть над человеком внешней природы, и фетишизм метафизический, отражавший господство над ним его общественных отношений, стали препятствиями для развития, направленного к устранению того и другого рабства людей.
Порожденная новыми общественными силами, философия Маркса указала выход из того положения, которое было безвыходно для старой философии — идеологии старых классов. Познание, как приспособление в социально-трудовой борьбе, познание, как орудие, путем обработки пережитого опыта обусловливающее успешность дальнейшей борьбы с природою, философия, как специальный организующий центр познания — все это нашло свое место в живой жизни. Слившись с нею и сознательно подчинившись ей, как орган своему целому, познание и философия впервые оказались в силах действительно охватить ее всю, действительно овладеть ею.
Конечно, идея Маркса не дала всего этого сразу, в готовом виде, но она указала задачу и путь ее решения. По отношению к философии то и другое формулируется в следующем требовании: опираясь на исследование общественного развития, найти законы развития познавательных форм и условия их наибольшего совершенства — наибольшего соответствия их жизненной цели.
Решение задачи требует напряженного труда, может быть, не одного еще поколения работников, а в самом этом труде требует неуклонной последовательности и решительности, не останавливающейся в анализе ни перед какими привычками мысли. Все формы познания и мышления, от самых частных до самых общих, от самых случайных до тех, которые кажутся вечными и безусловными, надо исследовать, как продукты и орудия социально-трудовой борьбы человека за его существование.
В области простейших и низших понятий, свойственных уже наиболее первобытной человеческой психике, акая связь труда и познания обнаруживается легко, выступает ясно почти сама собою. Но в сфере различных «чистых категорий» и всеобъемлющих форм она глубока маскируется долгим процессом развития, от которого налицо имеется зачастую только конечный результат. Поэтому здесь фетишизм познавательных форм достигает высшей степени и преодолевается всего труднее.