В числе убитых 4-го (16-го) августа был начальник штаба 3-го пехотного корпуса, генерал-майор Веймарн.
Петр Владимирович Веймарн воспитывался в 1-м кадетском корпусе, откуда вышел в артиллерию, участвовал в польской войне 1831 года и был на штурме Варшавы. Затем, после двухгодичного курса в Императорской Военной Академии, (что ныне Николаевская Академия генерального штаба), Веймарн, в чине поручика, был переведен в генеральный штаб и с того времени все свободные часы от службы посвящал основательному образованию себя, как воина. Изучая историю войн во всей подробности и несколько языков, он, вместо отдыха, под руководством художника Лампе, занимался живописью, В Венгерскую войну 1849 года, Веймарн, в чине подполковника, исполнял трудные обязанности капитана над вожатыми, а в кампании 1853 и 1854 годов, на Дунае, производил рекогносцировки берегов этой реки и принимал участие в действиях при осаде Силистрии. По выступлении нашей армии из Дунайских княжеств, Петр Владимирович, произведенный в генерал-майоры, занимая должность начальника штаба 3-го пехотного корпуса, получил возможность явить свою полезную деятельность в больших размерах. В письме генерала Веймарна к одному из его товарищей по службе, находим: "Распутица, холодная или мокрая погода, поспешность, с которою должны следовать войска в Крым, сильно действуют на здоровье солдат; числительность нашего корпуса уменьшается ежедневно; много отсталых, много и больных. Ежедневно объезжаю несколько эшелонов, употребляю все средства, чтобы доставляемо было полное число обывательских подвод, делаю все от меня зависящее для призрения заболевающих; но климат и почва страны сильнее моих желаний и стараний, и я утомился до болезненного состояния, не столько физически, сколько от душевного беспокойства и от сознания человеческого бессилия в борьбе со здешнею степною природою..." В июле 1855 года, он, находясь в Севастополе, заболел опасно тифом и не успев еще оправиться, 3-го (15-го) августа, уже был на коне, при отряде генерал-адъютанта Реада, а на следующий день его не стало. Украшая скромностью свои достоинства, генерал Веймарн был уважаем и любим всеми его знавшими (50).
В тот же день пал, в голове своих солдат, полковой командир Одесского егерского полка, полковник Скюдери. Герой, славный храбростью в среде храбрых, Александр Петрович Скюдери был создан для боевой жизни. В сражении при Ольтенице, он вел вверенный ему баталион Якутского полка на штурм укрепленного карантина и был ранен; но едва лишь несколько оправился, как поспешил на службу, принял в командование Одесский полк, с которым молодецки участвовал в деле при Балаклаве, 13-го (25-го) октября 1854 года, и был смертельно ранен в сражении при реке Черной. Перенося с необыкновенным мужеством страдания от ран, он, умирая, произнес последнюю просьбу -- о награде крестами военного ордена четырех солдат Одесского полка, вынесших его с места побоища (51).
В сражении при Алме, несмотря на значительное превосходство неприятеля в числе войск и лучшее вооружение его пехоты, мы могли иметь надежду, пользуясь выгодами занятой нами позиции, отразить союзников, либо, по крайней мере, замедлить их движение к Севастополю, где в то время производились усиленные инженерные работы; в сражении при Инкермане, мы одержали бы победу, если бы войска Боскё появились часом позже на месте побоища. Напротив того, на реке Черной, мы не могли надеяться на успех наступления против двойных сил неприятеля, занимавших выгодную по местным качествам своим и тщательно укрепленную позицию. Ежели Союзники, после десятимесячных усилий, подойдя на расстояние ста шагов к нашей оборонительной линии, обратившейся в развалины, не решались на штурм Севастополя, то как могли мы рассчитывать на какую-либо вероятность успеха, предпринимая наступление, которого конечною целью была атака несравненно сильнейших укреплений Сапун-горы? Подобное предприятие было так неосновательно, что даже те, которые предлагали его, не были уверены в его успехе; а сам главнокомандующий нисколько не сомневался в его неудаче. Мы уже видели, что князь Горчаков уже был готов отказаться от своего намерения -- атаковать неприятеля на Черной, и что его окончательно побудило устоять в том влияние генерала барона Вревского. Весьма понятно было бы, если бы главнокомандующий решился на такой важный шаг, следуя советам генерала Тотлебена, бывшего душою защиты Севастополя, либо генерала Хрулева, постоянно готового на самые отважные подвиги; но какие права на доверие главнокомандующего мог иметь барон Вревский, никогда не командовавший никакою частью войск? И какие права имел сам князь Горчаков жертвовать жизнью тысячей людей на дело, неудача которого была ему очевидна?
При атаке неприятельской позиции, обыкновенно устремляют массу войск на такой пункт, овладение которым может оказать решительное влияние на успех боя. Князь Горчаков имел в виду два подобных пункта: Федюхины высоты и Гасфортову гору. Последний для нашей атаки казался выгоднее тем, что был занят слабее, нежели первый, а овладение нами Гасфортовой горою заставило бы неприятеля очистить и Федюхины высоты. Сам князь Горчаков, оценив эту выгоду, предполагал направить большую часть резерва на левый фланг и сам поехал туда, чтобы лично руководить действиями войск Липранди и Бельгарда, но несвоевременная атака Федюхиных гор генералом Реадом заставила его обратить резервы и отправиться на правый фланг, т.е. атаковать сильнейший пункт неприятельской позиции.
На основании донесения о деле на Черной князя Горчакова, все дело было испорчено преждевременною атакою генерала Реада, который не понял полученного им приказания. Но точное исполнение приказаний обеспечивается, паче всего, их определенностью. Генерал Реад, получив приказание: "начинать", весьма естественно спросил: "что начинать?" -- Этот вопрос остался без разъяснения. Если в чем можно винить Реада, то вовсе не в том, что он не разгадал мысли главнокомандующего; гораздо справедливее поставить ему в укор атаку сильной неприятельской позиции полками 5-й дивизии, порознь, одним в след за другим, что напрасно подвергло их страшной потере. Впрочем, такое неискусное употребление войск, наступавших без всякой взаимной между собой связи, видим в продолжение всего боя: сперва была введена в огонь 12-я дивизия, несколько позже -- 7-я; затем следовали, одна после другой, атаки Галицкого, Костромского и Вологодского полков, и наконец -- трех полков 17-й дивизии.
Войска дрались храбро; начальники их не щадили себя; но все их подвиги, не будучи направлены к общей цели, были напрасны.
Князь Горчаков, доведя до сведения Государя Императора о результате сражения 4-го (16-го) августа, писал:
"...Из вчерашней депеши Вам, Всемилостивейший Государь, известно уже, что наша атака не имела успеха. На удачу я мало рассчитывал, но не думал понести столь большого урона... Жаль храбрых, павших по непонятному недоразумению генерала Реада; жаль его самого: он был в полном смысле рыцарь; жаль барона Вревского, генерала Веймарна и весьма большое число штабы обер-офицеров, убитых и раненых, коих не знаю как заменить; наконец -- сердце стесняется, думая, что если бы Реад держался в точности моих приказаний, мы кончили бы, может быть, дело с успехом, и что, по крайней мере, треть храбрых воинов, в этот день потерянных, была бы еще в наших рядах.
Теперь вся моя забота -- переформировать наиболее потерпевшие полки... На Мекензи неприятель меня не атакует, а если атакует, то -- милости просим... Но огромное бомбардирование, угрожающее Севастополю, вероятно, скоро доведет нас до необходимости очистить город. Надеюсь, что до этой крайности мы не дойдем до окончания моста через бухту. Но Вашему Императорскому Величеству надобно быть готовым на все"... (51)