1 сентября. Пятница. День в Волынском на местах, где проведено было детство, и конечно, рой воскресавших воспоминаний. Газет не было, и поэтому спокойное состояние духа. Холь говорил о прекрасном воззвании Корнилова, обращенном к земству. Вернулись вследствие задержки в автомобилях очень поздно вечером, даже, впрочем, ночью.
2 сентября. Суббота. Утром удалось, хоть немного, позаняться биографией Петра. Пожалеешь о свободных днях в Шашкове! После завтрака отправился в Университет на заседание Совета, главный вопрос которого был о времени начала учебных занятий. Заходил к университетскому казначею за жалованьем, коего не получал за все лето. Здесь ряд пренеприятных сюрпризов: казначей отказывался мне выдавать жалованье мелкими бумажками, а предлагал взять пятисотрублевый билет, указывая на то, что мелких кредитных билетов у него нет, и только по усиленным просьбам набрал мне мелких, предупредив, что, может быть, 20 сентября совсем не будет выдаваться жалованье за неимением билетов. Приятная перспектива, нечего сказать! Затем я узнал, что с меня по случаю "поступления на службу" вычли месячный оклад -- тоже приятное обстоятельство. Итак, революция, выбив меня на месяц из Университета, стоила мне двух месячных жалований, т. е. 1 000 рублей. В Совет я пришел, когда уже заседание началось. Там застал множество народа и уже очень испорченный воздух. По виду это то же собрание, что и Совет на В. Ж. К., -- все те же лица. Долго читались протоколы предыдущих заседаний. Затем пошли разные мелкие дела. До главного вопроса не добрались еще и в 41/2 часа, когда я ушел, т. к. у меня в 5 ч. обещал быть преосв. Сергий Сухумский. Выходя, в коридоре беседовали с М. К. Любавским, Готье, Егоровым и И. А. Каблуковым о текущих событиях. М. К. [Любавский] махнул рукою, и мы оба сошлись на том, что погибаем. Он сильно похудел и как-то осунулся. Да и все мы похудели и постарели. Во время осады города месяц службы идет за год. И мы теперь живем день за месяц, а месяц за год. Вечером у меня преосв. Сергий, и удалось вызвать еще А. П. Басистова, так что через 27 лет собралась часть старого студенческого кружка.
3 сентября. Воскресенье. Выехал утром в Посад на заседание Совета Академии. В заседании, очень многолюдном, рассматривались новые учебные планы, текущие дела и вопрос о кандидатах в ректоры. Все с большими спорами о мелких делах, так что заседание тянулось к общему утомлению целых пять часов. Были и новые "титулярные" профессора: Громогласов, Коновалов и А. И. Покровский. Кандидатами в ректоры названы записками о. Иларион -- инспектор, и протоиерей Добронравов, преподаватель Александровского военного училища. Поездка моя в Посад оказалась не из приятных. Не говорю уже о мытарствах с трамваем, которые скрасились беседой с доктором Э. В. Готье, дядей Юрия [Готье]. В вагоне II класса -- солдаты без билетов. В гостинице верхний этаж занят офицерами переведенной в Посад военной электротехнической школы; теснота, и я едва нашел маленький и очень грязный номер, где и пишу сейчас эти строки. Прежде поездки в Посад доставляли мне большое удовольствие; теперь это -- страдание. Все же за заседанием, в котором академические профессора с необыкновенной горячностью барахтались в академических мелочах, можно было забыться -- как будто в России за академическими стенами ничего не происходит. А между тем, как вспомнишь, что делается -- мороз подирает по коже. В Выборге солдатами убито 15 офицеров и в Гельсингфорсе207 -- четверо. Прямо кошмар какой-то! Видимо, немцы решили выбить таким способом через наших же большевиков офицерский состав, а куда же годится такая обезглавленная армия! Дело наше проиграно.
4 сентября. Понедельник. Встал очень рано, в начале 8-го часа, т. е. по настоящему 7-го. Был в монастыре и купил 2 просфоры к чаю, потому что иначе хлеба нельзя здесь, как и в Москве, добыть без карточек. Просфоры по 5 коп., величиною каждая в грецкий орех. Продолжал чтение книги Нечаева об Ульрици208, бывшей сегодня предметом диспута. В одиннадцатом часу отправился в Академию, зайдя предварительно в собор к обедне с Н. В. Лысогорским. Диспут начался в двенадцатом часу в актовом зале и продолжался до 7 часов вечера, причем роли оппонентов разделились крайне неравномерно. О. Флоренский возражал в течение 5 часов, разбирая крупные философские вопросы, касаясь мелочей, блестя своими познаниями по высшей математике и по философии математики. Все же такие долгие возражения утомили и Совет, и публику. Я уходил даже домой подкрепить силы привезенным из Москвы завтраком, что было уже в шестом часу. Второй оппонент говорил около часу. Мы были затем приглашены на обед в ректорских покоях. Обед, по нынешним временам, роскошный: пирог, рыба, фрукты, чай, конфеты, вино. Были сказаны речи. Диспутант, отлично начавший день речью, не был утомлен столь продолжительной защитой и хорошо говорил за обедом. В Академии вообще появилось заметное единение, и пропасть между прежними партиями исчезла.
5 сентября. Вторник. Начал чтение лекций в Академии с указаний на трудность занятий наукою при окружающих обстоятельствах. Еще не сформировалась и моя аудитория, теперь я буду читать церковно-исторической группе, подгруппе "В" Ш-го курса, и слушателей должно быть у меня очень немного. В 11 часов я уже освободился и отправился домой. На вокзале не мог ничего съесть, т. к. ничего нет, и поехал с совершенно пустым желудком. Мы привыкаем к голоданию. В вагон II класса влез на одной из промежуточных станций солдат, неуклюжий, неряшливый, растрепанный, с обросшими волосами, нагло развалился, облокачиваясь на спинку скамьи -- все это проделывал перед офицерами, делавшими вид, что не обращают на него внимания. Не посмели спрашивать у него билета и проверявшие билеты контролеры -- они, очевидно, под страхом распущенной солдатчины. Приехав в Москву, я не мог сесть в трамвай, так как на местах остановок стояли целые толпы. Я прошел -- и довольно далеко от Каланчевской площади по направлению к Сокольникам -- до остановки, предшествующей Каланчевской площади, но и там тьма народа. Пришлось двинуться пешком, хотя было тяжело в плаще сверх пальто и в калошах, а день был ясный и теплый. Так дотащился я до Фуркасовского переулка, где встретил А. П. Басистова, уговорившего меня сесть на трамвай No 23, что нам удалось. Я должен был быть на факультетском заседании, но уже опоздал на него и проехал прямо домой. Вскоре после моего прихода явился Холь и повел меня к попечителю округа Чаплыгину на прием в качестве одного из учредителей новой гимназии, которую собираются открыть учителя, ушедшие из гимназии Ростовцева. Учителя эти потребовали прибавки к жалованью, а Ростовцев в ответ изгнал их, и они решили открыть свою гимназию. В депутации к попечителю их было двое: словесник Гринев и историк Журавель, было еще двое родителей: офицер и дама. Приемную попечителя мы нашли полной народа и довольно долго ждали. Чаплыгин толково отвечал на вопросы, но к словам своим прибавлял слово "кажется": "кажется, я не имею права утверждать права для учащихся", "кажется, на это надо разрешение министерства" и т. д. Это показывает, что он не вошел еще как следует в свою роль. Правитель канцелярии, важно заседавший перед кабинетом попечителя, все знает, и когда педагоги обратились за разрешением к нему, вылил на них, что называется, ведро холодной воды, сказав, что общество должно нести денежную ответственность за дефициты новой гимназии, неизбежные всегда на первое время. С ходатайством о правах надо ехать в Петроград, а каково теперь это сделать! Я вернулся домой в довольно усталом состоянии.
6 сентября. Среда. Утро занято было финансовыми и хозяйственными делами. Я был в Казначействе, получал университетское жалованье по талонам и платил подоходный налог в количестве 408 рублей -- это только половина налога. Затем я зашел в Архив МИД, и найдя там немецкие и голландские газеты конца XVII в., погрузился в них, ища известий о заграничном путешествии Петра. Отправил о. Аркадию Вознесенскому и Ломжинскому директору по экземпляру учебника, а также благодарственные письма В. С. Иконникову и Г. В. Вернадскому, приславшим мне книги. Вечер дома.
7 сентября. Четверг. Утро за биографией. Затем в Архиве МИД до 3 часов. Заходил оттуда в "Русское слово" переменить адрес. Только что пришел домой, как вызван был Д. Н. Егоровым, у которого и провел остальную часть дня. Мы с ним уплатили по 700 руб. каждый за вагон дров, который покупаем пополам через университетскую лавку. 1400 р. за 12 сажен, а в позапрошлом году я купил вагон за 250 р. Д. Н. [Егоров] дал мне в рукописи статью Тарановского для "Исторических известий", содержащую толкование статьи 86 Псковской судной грамоты и вызванную моей работой о Грамоте, напечатанной во 2-ой книжке209. Такой живой отклик произвел на меня самое приятное действие, и следует только пожалеть, что журнал, за неимением средств, должен приостановиться. Придя домой, я с большим удовольствием прочитал статью. Л[иза] и Миня уехали к Богоявленским, и я в одиночестве.
8 сентября. Пятница. Все утро в одиночестве, в полнейшей тишине и за работой. Для восстановления картины Англии во время посещения ее Петром Великим читал Маколея210. В 11/2 ко мне пришел обедать С. К. Богоявленский, и затем Д. Н. Егоров. Перед тем Холь привез на автомобиле два мешка картофеля сверх вчерашних двух, что создает для нас значительное благосостояние. С С. К. [Богоявленским] и Егоровым обед очень скромный, впрочем, с мясными котлетами, прошел отлично. Мы отправились проводить Д. Н. Егорова на Девичье поле на Курсы, куда он шел на собрание Академического союза211 по поводу нелепого постановления Временного правительства о закрытии высших учебных заведений в Москве до Рождества. Хотя сегодня в газетах есть известие об отмене этого распоряжения, но союз все же собирается для выражения протеста. Действительно, если бы эта странная мера осуществилась, то, кроме праздношатающихся солдат, были бы в Москве еще праздношатающиеся студенты и профессора. Проводив Д. Н. [Егорова], мы с Сергеем Константиновичем [Богоявленским] дошли до Девичьего монастыря и любовались видом его окрестностей. День был ясный, солнечный, и воздух прозрачный. На обратном пути он заходил ко мне пить чай. Мы много говорили о событиях и о крупном событии нынешнего дня -- увольнении генерала Алексеева от должности начальника штаба Верховного главнокомандующего, на которой, следовательно, он был недели полторы212. Такой кувырк-коллегии у нас со времени Павла Петровича не бывало. Вечером я был у Карцева, который наложил на меня 25 руб. за квартиру, и я не возражал, т. к. уже привык быть обдираемым. Приехала от Богоявленских из деревни Л [иза], но без Мини. Он остался там.
9 сентября. Суббота. Утро в приготовлении к лекции в Академии и к практическим занятиям, и немного удалось поработать над биографией Петра. Нам привезли большую часть заказанных дров, и это надо считать большим событием в нашем хозяйстве. Все же можно теперь надеяться, что не замерзнем зимою. После завтрака я пошел на факультетское заседание в Университет и заходил перед тем в библиотеку. На заседание пришли Грушка, С. И. Соболевский, Кизеветтер, Челпанов, Егоров, Мальмберг и я, и так как не оказалось кворума, то оно и не состоялось. Говорили о надвигающейся победе и власти большевиков и старались заглянуть в недалекое будущее. Возвращался домой с Д. Н. Егоровым моим любимым тихим путем по Александровскому саду и Пречистенскому бульвару. Я заходил к нему посмотреть атлас XVIII в. с планом Лондона. Вечер дома за чтением Маколея "Истории Англии". Как некоторые страницы, например об армии и дисциплине, подходят к нашему времени!
10 сентября. Воскресенье. В 10 ч. утра, в изобилии снабженный хлебом и котлетами на пропитание в Посаде в течение трех дней, я отправился в Академию. На трамвай едва удалось сесть, и он долго не двигался, потому что ругались две поссорившиеся женщины, и их ссору разбирал призванный милиционер. Разбирательство можно бы производить вне вагона, и не задерживать публику, но милиционер, очевидно, был настолько умен, что не понимал этого, и мы простояли с четверть часа. От Лубянской площади до вокзала я шел пешком, т. к. из дому вышел за 11/2 ч. В поезде ехал с П. П. Соколовым, беседуя о текущих событиях. В предстоящем властительстве большевиков мы оба видим достижение волной русской революции ее последнего рубежа, ее крайнего левого берега, разбившись о который, она должна начать обратное движение. В газетах все более и более выясняется, что выступление Корнилова было им предпринято не произвольно, а по вызову самого же Временного правительства или, по крайней мере, его части, в чем меня окончательно убедили напечатанные сегодня в "Русском слове" объяснения Савинкова, бывшего военного министра. Посмотрим. Странную в таком случае роль сыграл Керенский213. В гостинице я не нашел уже места, все было занято, и служитель говорил мне об этом с каким-то противным тупым равнодушием. Эта неудача была мне крайне неприятна. Из-за захождения в гостиницу я немного опоздал на Совет Академии и вошел туда in medias res [52] . Однако застал вопрос о своем курсе и семинарии, и очень настаивал на зачете студентам рефератов по русской истории за семестровые сочинения, и просил от чтения курса меня на нынешний год освободить, так как студентам III курса, которые должны его слушать, он уже был прочитан. Скверное впечатление от неудачи в гостинице и перспектива испытывать ее каждую поездку особенно побуждали меня настаивать на изменении плана. Совет мои оба представления принял. Перешли к выборам ректора. Записками были заявлены два кандидата: неожиданно для меня А. П. Орлов, получивший в прошлый раз одну записку, и о. Иларион. Орлов, которого за неделю убедили и который согласился "принять сан", как в Академии выражаются, теперь получил большинство. При баллотировке шарами он получил 20 избирательных и 10 неизбирательных, а Иларион -- 15 избирательных и 15 неизбирательных. Таким образом, был избран тихий, скромный и робкий А. П. Орлов. Трудно ему будет, это можно предвидеть, но, может быть, своей кротостью он преодолеет те затруднения, о которые разбилась бы сила. О. Илариона жаль. Я находил его очень хорошим кандидатом. Я попросился ночевать у Ив. Вас. Попова. К обеду у него пришел еще Н. Г. Городенский, с которым мы вспоминали о недавно умершем А. В. Маркове. После обеда мы все отправились к В. М. Смирновой, где и закончили вечер в обществе явившегося туда же Туницкого и в разговорах по большей части об Академии.