Знание истории (а также художественной литературы) и личные впечатления ("вспоминалось") определяли и представление об "истинной цене" "купецкого либерализма" и о том, что у купечества "с прогрессивными повадками" "та же алчность к наживе, с которою облапошивали и дедушки в смазных сапогах" (записи 27 мая и 6 сентября 1916 г.).
Нередки ассоциации с конкретными событиями и лицами русской истории. 18 июля 1917 г. историк пишет: "Россия в начале XVII в. видала единоличных самозванцев, в начале XX в. увидела самозванцев коллективных и столь же темных. За три века мы не исправились. У нас все то же тяготение к самозванщине".
Богословский замечает схожее в отечественной истории и более нового времени -- 8 сентября 1917 г., указывая на удивляющую быстроту изменений в высшем военном руководстве, пишет: "Таких кувырк-коллегий у нас со времен Павла Петровича (т. е. Павла I. --С. Ш.) не бывало". 9 ноября 1916 г. такая запись историка: "Буря против Штюрмера и обвинения его в измене напоминают очень травлю Сперанского в 1812 году. С тою разницею, конечно, что Штюрмер не Сперанский; но основательности в обвинении, вероятно, столько же. В его измену, взяточничество и т. п. я совсем не верю... Бог его знает, кто такой этот Штюрмер, но измена его мне ничем не доказана". И прибавляет к тому соображение, объясняющее противоштюрмеровский настрой общества: "Неудобно, конечно, ставить во главе правительства теперь человека, носящего немецкую фамилию". Для нашей темы существенно то, что между этими фразами, начинающими и завершающими рассуждение о председателе Совета министров той поры, соображения, объясняющие характерное не только для человеческой натуры Богословского, но и его источниковедческих приемов историка: "Есть два способа подходить к неизвестным людям. Первый способ: подлец. Докажи, что это не так. Второй способ: порядочный человек, и только после очень тщательно проверенных и взвешенных доказательств можно изменить мнение и признать его подлецом. Я подхожу к людям по второму способу. Чтобы поверить обвинению, мне нужны обязательные и бесспорные доказательства".
Рассуждая 29 января 1916 г. о Распутине замечает: "...не новое, а давнее сектантское движение, уродливое выражение сильного религиозного чувства, вышедшего за церковную ограду и блуждающего на распутии. Те же явления, что при Александре I в кружке Татариновой, позже в кругу почитательниц Иоанна Кронштадтского, также признававших в нем Бога-Саваофа". К исторической ассоциации обращается Богословский -- человек глубокой религиозности и, сетуя о происходивших перемещениях в высшей церковной иерархии -- 24 ноября 1915 г. пишет: "...не сами ли эти иерархи своим низкопоклонством и угодливостью довели себя до такого положения, когда обер-прокурор может ими швырять? Когда Синоду предложили поставить в епископы Варнаву, безграмотного человека, почему же Синод, считая его неспособным занимать епископское место, все-таки поставил его и не нашел в себе мужества выступить с возражением? Пришлось бы пострадать, но почему же забыли о митрополите Филиппе (осмелившемся в годы опричнины выступить против царя Ивана Грозного. -- С. Ш.)? Вступили в сделку с совестью; поэтому и покатились по наклонной плоскости и теперь пожинают плоды. Иерархи о церкви менее всего думают; главною пружиною их деятельности является личное честолюбие: повышение, награды, доходы... Сделались чиновниками, так и подвергайся всем неудобствам судьбы, между прочим и перемещениям".
Об А. Ф. Керенском -- 24 июля 1917 г., в описании, как "выходил на три часа в отставку, потом по челобитью всех вновь взял бразды правления", восклицание: "То ли не Борис Годунов". (Это, пожалуй, уже историко-литературная ассоциация, восходящая к пушкинской драме. Не раз цитируются и стихи А. К. Толстого исторической тематики и сатирического жанра.)
Переживая начавшийся распад Российской империи, в связи с "Украинским съездом в Киеве", Богословский восклицает 6 апреля 1917 г., обращаясь к четырехсотлетней теории: "О Русская земля, собранная столькими трудами великорусского племени! Неужели ты начинаешь расползаться по своим еще не окончательно изгладившимся швам! Неужели нам быть опять Московским государством XVI в.!".
В записи 2 августа 1917 г. параллель уже с историей Западной Европы: "Наши верховоды играют теперь во французскую революцию XVIII в., о которой они кое-что почитали. Но народ наш еще не французы XVIII в., а немцы эпохи Реформации XVI ст., когда, переставая верить в иконы и мощи, выволакивали их из церквей и всячески надругались над ними". Это реакция историка на известие об отправлении царской семьи в Тобольск; и то же в сопоставлении с данными о свергнутых европейских королях нового времени: "Зачем-то понадобилось переводить царскую семью в Тобольск! Ведь это лишнее издевательство в угоду разным советам! Потеряв веру в икону, недостаточно снять ее из переднего угла. Но надо еще надругаться над нею! Вот они, дикари! Почему же Иаков II, Карл X, Людовик Филипп, да и теперь греческий король Константин могли уехать за границу и жить себе там -- но это в цивилизованных странах".
Размышляя о событиях в связи с ростом цен, в записи 5 февраля 1917 г., он обращается уже к древней истории, напоминая о том, что происходило тогда перед Пилатом: "Толпа коллективно чувствовать может, а рассуждать нет". А 26 мая 1917 г. после разговора с М. К. Любавским и другими профессорами о "современном положении" и "об ожидающих нас перспективах" допускает сравнение происходившим в период распада Римской империи и образования первых "варварских" государств: "Это прямо какая-то мрачная, потрясающая симфония. Гибель промышленности, финансовый крах, армия в виде гигантского трупа, сепаратный мир, развал России на отдельные части, возвращение войск при демобилизации, бурное, беспорядочное, стремительное, перед которым побледнеют все ужасы переселения народов и т. д. и т. д.".
При описании явлений бытового обихода у Богословского тоже возникают ассоциации с прошедшим, иногда и о личном памятном -- после посещения 27 июля 1917 г. дома сельского священника такая запись об "уютном домике": "комнаты с чистыми полами, "дорожками" по ним и цветами у окон напомнили мне квартиру Ключевского". (Попович из Пензы, став знаменитым профессором, по-прежнему уютнее себя чувствовал в привычной с детства обстановке, и Богословскому это явно импонировало.) В записи 6 января 1916 г. под впечатлением прогулки в Замоскворечье, когда "видел большую толпу народа на набережных и местах против Кремля в ожидании крестного хода", характерное наблюдение: "В Замоскворечье древнемосковского духа сохранилось больше, чем в других местах. В толпе, к которой я присматривался, много типов -- из мелкого торгового люда, которые не ушли еще из XVII века, и если бы их переодеть в платье того времени, совершенно могли бы вдвинуться в толпу XVII столетия, также присутствующую при выходе государя на крещенское водосвятие". А в записи 15 августа 1916 г. о приходе на их дачу вечером "двух баб, продающих кур и масло", отмечено: "поднялся при этом необычайный крик. Вот они "бабы-торговки", о которых писал Петр Великий, предписывая сенаторам вести себя пристойно, не подражая им".
Фиксируются изменения, особо примечательное и для историка, в манере поведения и взаимоотношениях социальных групп (запись 28 сентября 1915 г.: "Маляров удалось достать не без труда. Теперь времена совершенно изменились: не рабочие кланяются господам, а господа рабочим, и кланяются, пожалуй, ниже первых"), в жизненном обеспечении (рост цен, исчезновение продуктов и товаров). Не раз указывается на активизацию евреев в общественной и особенно политической жизни -- приходится, к сожалению, признать, что в воззрениях историка была и доля антисемитизма (запись 6 июня 1916 г. и др.), что свойственно было (судя по дневникам московского историка Ю. В. Готье и супруги петроградского историка С. Ф. Платонова), впрочем, и некоторым другим лицам его профессорского круга.