Личность Аракчеева не можетъ назваться любезною. Современники, лучшіе лучшіе люди того времени, ненавидѣли его, какъ человѣка, несдѣлавшаго, кромѣ зла, ничего хорошаго. Было, правда, немного и его сторонникъ, которымъ онъ покровительствовалъ, но и тѣ отъ него отперлись, какъ скоро онъ сошелъ съ политической сцены. Кто же могъ обижаться, еслибы справедливо осудили Аракчеева? И зачѣмъ современникамъ обижаться, справедливымъ судомъ объ Аракчеевѣ, когда они были невольными орудіями и участниками его распоряженій? Съ ихъ стороны было бы справедливѣе и человѣчнѣе подтвердить истину и обличить ложь, еслибъ кто-нибудь рѣшился заговорить про Аракчеева.
Не то было причиной молчанія. Мы всегда стараемся гнать прочь отъ своихъ глазъ предметъ, напоминающій намъ наше заблужденіе, еще близкое къ намъ, или едва зажившую рану, потому-что горькое чувство раскаянія и безъ того горько. Но теперь, кажется, потомство для Аракчеева настало, говоритъ г. Глѣбовъ. Полно настало ли?
И теперь еще есть много людей въ живыхъ, которые были очень-близки къ Аракчееву... Но не въ томъ дѣло. Судъ о всякомъ человѣкѣ возможенъ только тогда, когда факты его дѣятельности такъ разовьются и завершатся, что по нимъ уже безошибочно можно произнести судъ о человѣкѣ; а если еще современники живутъ, тѣмъ лучше: они могутъ многое подтвердить и пояснить, чего не могутъ понимать потомки. Судъ надъ Аракчеевымъ можно быго совершить тотчасъ послѣ его смерти, ибо съ его смертью умерло все, что онъ сдѣлалъ при жизни. Ему не суждено было принадлежать къ числу тѣхъ людей, дѣянія и предначертанія которыхъ переживаютъ цѣлыя поколѣнія. Отъ него осталось одно прозвище "аракчеевщина", синонимъ словамъ "татарщина", "архаровщина" и другимъ подобнымъ, которыя такъ непріятно поражаютъ наше ухо.
Но кто жь былъ Аракчеевъ? Замѣчательный человѣкъ, только не по уму и способностямъ, какъ говоритъ Данилевскій въ своихъ "запискахъ" цитируя слова императора Александра I, а по усердію и трудолюбію, по холодности и жестокости, по отсутствію мысли въ дѣйствіяхъ, попривязанности въ формѣ и внѣшности.
Будто все это правда? Правда, отвѣчу я, и сошлюсь въ этомъ случаѣ на дѣла его и безпристрастный отзывъ еще и теперь живыхъ современниковъ. Сошлюсь на самую статью г. Глѣбова и преимущественно на книгу барона Корфа, въ которой разсказанъ чрезвычайно-характерическій анекдотъ по этому случаю {Въ послѣднихъ числахъ ноября 1809 года государь уѣхалъ на нѣсколько дней въ Тверь, для свиданія съ великою княгинею Екатериною Павловною, а къ 6-му декабря прибылъ въ Москву, провелъ недѣлю. Въ это время Сперанскій, остававшійся въ Петербургѣ, высылалъ къ нему проектъ новаго учрежденія государственнаго совѣта, по частямъ; но чтобы сохранить дѣло въ той глубокой тайнѣ, въ которой условлено было содержать его отъ всѣхъ, онъ передавалъ тетради, въ конвертахъ безъ адреса и не за своею обыкновенною, а за какою-то вымышленною печатью, камердинеру Мельникову, надписывавшему ихъ къ государю въ Москву, "Мельниковъ важный человѣкъ", съ усмѣшкою говорилъ своимъ приближеннымъ сопутствовавшій государю графъ Аракчеевъ, крайне негодуя на то, что не знаетъ содержанія таинственныхъ конвертовъ. Въ публикѣ уже носились, однако, слухи, что въ Москвѣ готовятся важныя новости. Нѣсколько позже начали говорить, что послѣдуетъ что-то съ совѣтомъ, но болѣе этого ничего не знали. На обсужденіе проектъ былъ сообщенъ, частнымъ образомъ, только графу Салтыкову, князю Лопухину и графу Кочубею, которые одобрили его, и словесно и письменно. Потомъ дали еще взглянуть на него государственному канцлеру, графу Румянцеву, долженствовавшему предсѣдательствовать въ новомъ совѣтѣ въ случаѣ отсутствія императора. Наконецъ, по возвращеніи въ Петербургъ, Государь прочелъ проектъ и Аракчееву, но уже почти наканунѣ обнародованія, изъ одной предупредительности и чтобъ изгладить неудовольствіе, обнаруженное военнымъ министромъ за скрытность, съ которою вели отъ него это дѣло.
Объ этомъ неудовольствіи есть занимательный разсказъ въ запискахъ (рукописныхъ) находившагося тогда при Аракчеевѣ статсекретаря Марченко. Вотъ онъ отъ слова до слова: "Графу крайне досадно было, что новости сіи скрыты отъ него. Онъ готовился ѣхать въ Грузино, но государь задержалъ, обѣщая прочесть съ нимъ образованіе совѣта. Хотя, по словамъ графа, онъ отзывался, что трудъ будетъ напрасенъ, ибо онъ гражданской части не знаетъ; но примѣтно было желаніе узнать то, что всѣхъ занимало. Одинъ вечеръ хотѣлъ государь прислать за нимъ послѣ бани; онъ и дожидался, но вдругъ докладываютъ, что присланъ отъ государя Сперанскій. Не прошло десяти минутъ, какъ графъ, отпустивъ Сперанскаго, спросилъ меня съ дѣлами. Я и не видывалъ еще его въ подобномъ бѣшенствѣ. Не ставъ слушать бумагъ, приказалъ прислать ихъ въ Грузино, куда сейчасъ онъ отъѣзжаетъ. Послѣ разсказывалъ, что Михаилъ Махайловичъ привезъ ему одно оглавленіе, дабы на словахъ разсказать существо новой организаціи; но онъ не сталъ ничего слушать, отпустилъ его съ грубостію и послалъ письмо къ государю объ отставкѣ. Тутъ припомнилъ онъ мнѣ безъименные конверты, въ Москву присланные. Три дня проведено въ безпрестанной пересылкѣ фельдъегерей въ Грузино; но 30 декабря (1809) графъ пріѣхалъ въ столицу. Сей и послѣдующій дни прошли въ объясненіяхъ; прочитано образованіе совѣта и, по словамъ графа, на вопросъ государя: "чѣмъ хочетъ быть графъ, министромъ (то-есть оставаться военнымъ министромъ), или предсѣдателемъ департамента" (въ государственномъ совѣтѣ), онъ отвѣчалъ: "что лучше самъ будетъ дядькою, нежели надъ собою имѣть дядьку ". Вечеромъ послѣ сего, 31 декабря, государь прислалъ въ подарокъ графу пару лошадей съ санями, что крайне его порадовало, ибо едва ли не первый это былъ случай въ столицѣ. 1-го января 1810, возвратясь изъ дворца, онъ объявилъ, что сдѣланъ предсѣдателемъ военнаго департамента и что министръ будетъ другой (Барклай-де-Толли).}.
Г. Глѣбовъ говоритъ, что когда сдѣлается извѣстнымъ все чего мы еще незнаемъ о столь недалекомъ отъ насъ прошедшемъ, тогда, безъ-сомнѣнія, истина и здравое убѣжденіе разсѣять всѣ эти разнорѣчные толки на счетъ дѣятельности Аракчеева не только по части артиллерійской, но и вообще по устройству русской арміи, за время царствованія Благословеннаго, и тутъ же въ выноскѣ приписываетъ въ заслугу Аракчееву то, что онъ увеличилъ русскую армію. Дѣло очень-немудреное: стоитъ только сдѣлать наборъ по пятнадцати человѣкъ съ тысячи -- вотъ и цѣлая новая армія! Да въ арміяхъ развѣ заключается сила и благоденствіе государства? Было время, что сила государства измѣрялась цифрою войска; но это время еще раньше Аракчеева миновалось.
Далѣе г. Глѣбовъ указываетъ на "папки", которыя и теперъ еще цѣлы въ Грузинѣ. Но папки подтверждаютъ только то, что Аракчеевъ брался часто не за свое дѣло, или докладывалъ то. что другіе приготовили, а это-то и значитъ чужими руками жаръ загребать. Въ этихъ папкахъ есть отдѣленіе по святѣйшему синоду. Его ли это дѣло было?
Именно, чтобъ видѣть, что такое былъ Аракчеевъ, и надо обратиться къ тѣмъ папкамъ, о которыхъ говоритъ г. Глѣбовъ и которыя могутъ дать ясное понятіе объ этомъ человѣкѣ.
Не будемъ говорить о "Шумскомъ" -- эпизодѣ изъ жизни Аракчеева, напечатанномъ въ "Отеч. Запискахъ" прошлаго года и теперь отдѣльно изданномъ, а лучше прослѣдимъ, сколько можно, по подлиннымъ документамъ, нѣкоторыя дѣйствія Аракчеева. Тутъ грузинскія "папки" намъ много помогутъ.