Аким Саввич прыснул со смеху. Он днем тоже был каким-то иным. Более наглым, более развязным.
-- А ты как же без меня, ежели меня в ад? Кто же за тебя на земле-то заступится?
-- Ты уже заступился. Видали.
-- Это когда же? -- спросил Аким Саввич, слегка смутившись.
-- А когда твоя мать меня воровкой выставила. Сказал ты ей хоть одно слово? Затих, мышом прикинулся, пикнуть не смеешь.
Она смотрела на его лицо, как всегда добела бледное, словно иконописное, со слишком черной бородкой и хищно выдвинутой вперед нижней челюстью, и готова была хохотать от злорадства.
Аким попыхивал папиросой и морщился не то от дыма, не то от Сашиных слов. С тех пор как Саша ему отдалась, он тоже презирал ее спокойно и беззлобно. Все же он вынул было папиросу изо рта, собрался ответить грубостью, но раздумал и опять затянулся дымом.
Ладно, пускай ее. Не хотелось ему ссориться.
И оттого, что он не ответил, Саша рассердилась еще больше.
-- Оба вы, оба -- змеиное племя, семя дьявольское, -- почти крикнула она.