-- Ты -- другое дѣло.
-- Какъ, я -- другое дѣло?
-- Ты, Сруликъ, заслуживаешь.
-- Чѣмъ это?
-- Ты никогда не вспомнишь о молитвѣ, пока маменька не напомнитъ; за то тебя и бранятъ.
-- Увидѣлъ бы я, какъ молилась бы ты въ моемъ положеніи.
-- Въ какомъ это положеніи?
-- Ну, этого тебѣ не понять.
Сара пожимала плечами. Я намекалъ на свою одежду и обувь, разрушавшія мою мечту повидаться съ друзьями. Я зналъ, что Сара усвоила себѣ всѣ предубѣжденія матери, а потому боялся откровенничать съ нею, чтобы она какъ-нибудь не проболтнулась о Руниныхъ при матери. Я зналъ, что вспомнивъ исторію моихъ пейсиковъ, мать сразу и навсегда отрѣжетъ мнѣ всякій путь къ моимъ развратителямъ. Мать моя была въ полномъ смыслѣ слова фаталистка. Настоящее жалкое наше положеніе она приписывала карѣ небесной за прошлые грѣхи отца. Чтобы умилостивить Іегову, она стала обращать вниманіе на самыя мелкія, незначительныя обрядности, и глазами аргуса слѣдила за поступками отца и за моими. Тому доставалась на долю супружеская голубиная воркотня и домашнія сцены; мнѣ -- болѣе осязательныя доказательства нѣжности. Моя жизнь сдѣлалась невыносимою. Днемъ я съ нетерпѣніемъ дожидался вечера, чтобы забыться сномъ, но вскорѣ и этого блага лишился. Праздность и жизнь безъ движенія и воздуха дурно вліяли на мое, и безъ того подорванное здоровье. Я страдалъ отсутствіемъ аппетита, и въ юные годы познакомился уже съ безсонницею. Вдобавокъ, тоска объ Руниныхъ снѣдала меня, желаніе увидѣться съ ними сдѣлалось чуть ли не маніей, преслѣдовавшей меня неотвязно, какъ днемъ, такъ и ночью.
Въ одну изъ подобныхъ страдальческихъ ночей, я услышалъ изъ спальни моихъ родителей слѣдующій разговоръ (я спалъ на полу въ сосѣдней комнатѣ. Внутреннихъ дверей въ комнатахъ не полагалось. Въ еврейскихъ жилищахъ это всегда бываетъ лишнею роскошью):