-- Когда прикажешь, не по ночамъ ли?
-- Ну, хоть товарища {Хаверъ. По окончаніи талмудейскаго курса, для большаго усовершенстклани, соединяются два-три молодыхъ quasi-ученыхъ и занимаются вмѣстѣ уже на собственный счетъ.} отыскалъ бы ему, все-таки лучше, покрайней мѣрѣ на глазахъ торчать не будетъ, какъ бѣльмо какое.
-- И дровъ таскать тебѣ не будетъ, добавилъ я шопотомъ.
-- Я поручу знакомому меламеду отыскать ему товарища. Я просилъ уже нашего конторщика, поучить Сруля русскому письму и конторской части.
-- Этого еще недоставало, тамъ его еще не было!
Разговоръ прекратился и на этотъ разъ не возобновлялся больше.
Меня разговоръ родителей привелъ въ восторгъ. Я изъ него почерпнулъ одно: что въ скорости я буду одѣтъ, обутъ и слѣдовательно... Отъ этой мысли сердце запрыгало у меня въ груди. Что же касается до видовъ, какіе имѣютъ на меня родители, это меня ничуть не интересовало. На свой докторскій дипломъ я давно уже махнулъ рукою и вообще о будущемъ не заботился.
Чрезъ нѣкоторое время я, къ великой моей радости, балъ одѣтъ и обутъ по послѣдней модѣ. Грубая, бумажная матерія, изъ которой шились еврейскіе кафтаны и изъ которой былъ сшитъ и мой новый кафтанишко, имѣла цвѣтъ не черный, лоснящійся, какъ гуттаперчевые плащи, а сизый, матовый; стоячій воротникъ моего кафтана былъ непомѣрно высокъ и щекоталъ меня подъ ушами; мои нанковые шараварики уже не завязывались тесемками выше колѣнъ, а спускались гораздо ниже и скромно прятались въ нечерненныя голенища моихъ, солдатскаго издѣлія, сапоговъ; въ моемъ кафтанѣ со шлейфомъ обрѣталась лишняя прорѣха, куда можно было засунуть руку для пущей важности. Снаружи прорѣха эта имѣла видъ кармана, но въ сущности это былъ не карманъ, а что-то такое, экстраординарное, для меня совершенно непонятное. Впослѣдствіи, когда я пристрастился въ музыкѣ, я нашелъ этому сверхштатному, обманчивому карману должное назначеніе. Еще позже я подмѣтилъ, что еврейскіе рыцари кармановъ пользуются этой прорѣхой, чтобы удобнѣе спрятать, подъ широкой и длинной полой кафтана, стащенную вещь. Въ моемъ кафтанѣ было одно громадное неудобство: рукава были длиннѣе рукъ, на цѣлую четверть аршина. Какъ я ни протестовалъ противъ этого, какъ ни доказывалъ, что эти два длинныхъ мѣшка лишаютъ меня окончательно употребленія рукъ, мать ни за что не рѣшалась укоротить ихъ.
-- Жаль матерію портить, объявила она портному, который повидимому началъ склоняться на мою сторону: -- и притомъ, онъ съ каждымъ днемъ растетъ. Подрѣзать во всякое время можно, а прибавить не такъ легко.
Какъ только портной вышелъ, я бросился изъ комнаты съ намѣреніемъ отправиться туда, куда такъ неотразимо влекло меня мое сердце.