-- Ха, ха, ха. Ослы! Я посторонній человѣкъ и тоже васъ вижу, раздался какой-то необыкновенный голосъ, и въ то же мгновеніе, изъ куста выскочилъ человѣкъ и схватилъ насъ за руки.
-- Шла Іероэлъ {"Внемли Израиль! Нашъ Іегова есть Богъ единый". Восклицаніе этой чудотворной фразы срывается съ устъ еврея при всякомъ испугѣ. Евреи вѣрятъ, кто восклицаніе это парализуетъ всякое діавольское навожденіе.}, дико закричалъ мой товарищъ и рванулся, но напрасно: его крѣпко держали.
Я совсѣмъ потерялся и не дѣлалъ ни малѣйшаго движенія.
-- Чего горланишь, чего отмаливаешься, дуракъ? Я не чортъ. Такой же жидъ какъ и ты, только поумнѣе.
Съ этими словами человѣкъ этотъ потащилъ насъ за собою до самой окраины лѣска. Мы безсознательно влачились за нимъ.
-- Стой, ослятина! Тутъ свѣтлѣе. Смотри на меня: чортъ ли я или еврей?
Мы подняли глаза. Предъ нами стоялъ еврей, держа насъ крѣпко за руки и насмѣшливо смотря намъ въ глаза. Я былъ убѣжденъ, что чортъ никогда не бываетъ похожъ на еврея, онъ и чернѣе и храбрѣе. Я ободрился и нѣсколько смѣлѣе посмотрѣлъ на этого человѣка, выскочившаго какъ будто изъ-подъ земли.
Онъ былъ низкаго роста, съ широкими коренастыми плечами, съ горбами спереди и сзади, колченогій, съ непомѣрно большимъ брюхомъ, съ длинными костлявыми руками, съ громадной головой на короткой и толстой шеѣ. Лицо его было свеобразно не менѣе всей его странной фигуры. Высокій, широкій, выпуклый и бѣлый какъ мраморъ лобъ, занималъ большую часть лица, оставляя очень мало мѣста для остальныхъ своихъ сосѣдей. Оттого его широкій носъ, стиснутый высокими скулами, не находя для себя довольно простора, ринулся какъ-то вверхъ и вздернулся самымъ смѣшнымъ образомъ. Уши его откинулись назадъ и какъ будто прижались въ затылку, какъ у лошади, собирающейся кусаться. Маленькій угловатый подбородокъ, съ одной стороны украшался пучкомъ щетинистыхъ, пыльнаго цвѣта, волосъ. Надъ верхней губой разбросаны были пучки такихъ же волосъ. Впалыя щеки, противорѣчившія своей страшной худобой громадному брюху, были желтоватаго цвѣта и совершенно свободны отъ волосъ; казалось, что на этой мертвой почвѣ всякая растительность должна была увядать при самомъ ея зародышѣ.
За то толстыя, мясистыя, красныя какъ кровь губы, широкій ротъ, похожій на звѣриную пасть, большіе, бѣлые, правильные зубы, а главное -- два сѣрыхъ, выпуклыхъ, блестящихъ большихъ глаза, путь отѣненныхъ жидкими, рыжими бровями и рѣсницами, придавали всему его лицу какую-то необыкновенную плотоядность. Вообще лицо это отличалось необыкновенною подвижностью всѣхъ чертъ, и какими-то улыбками, порхавшими неуловимо гдѣ-то вокругъ глазъ и укладывавшимися въ незамѣтныхъ складкахъ на переносицѣ, въ то время, какъ губы и ротъ были почти угрюмы. Весь человѣкъ этотъ, общей своей массой, являлъ смѣсь силы и слабости, болѣзненности и геркулесовскаго здоровья, худобы и тучности, ума и идіотства, доброты и злости, комизма и серьёзности. Ни прежде, ни потомъ, я такого человѣческаго созданія не встрѣчалъ въ жизни. Костюмъ этого человѣка тоже былъ оригиналенъ въ своемъ родѣ. На головѣ или лучше сказать на затылкѣ, едва держалась маленькая, плисовая, полинялая фуражка съ громаднымъ растрескавшимся козырькомъ, непокрывавшая и половины его плѣшиваго черепа, украшеннаго двумя обрывками тощихъ, рыжихъ пейсиковъ. Воротъ его грубой и грязной рубахи былъ на распашку, такъ что часть волосатой груди свободно глядѣла на божій міръ. Нанковый его кафтанъ, украшенный почти новыми, плисовыми, каймами и обшлагами, былъ весь въ пятнахъ, и мѣстами съ зіяющими прорѣхами. Грязные чулки съ вытоптанными ступнями и рыжеватыя туфли, довершали нарядъ.
Съ изумленіемъ, смѣшаннымъ со страхомъ, я долго смотрѣлъ на этого удивительнаго человѣка, не имѣя силъ оторвать своихъ взоровъ отъ его глазъ.