-- Идите сами въ конюшню. Я не лакей вашъ, дерзко срѣзалъ я его.
Онъ прыгнулъ ко мнѣ какъ дикая кошка. Я ощетинился. Онъ струсилъ и отошелъ, погрозивъ мнѣ кулакомъ. Вѣроятно, онъ пожаловался своей матери, потому что въ тотъ же день, когда я выходилъ изъ конторы, она издали зашипѣла на меня, какъ змѣя.
За мою выходку досталась, вѣроятно, порядочная головомойка отцу. За обѣдомъ, онъ мрачно обратился во мнѣ:
-- Ты чего чванишься? Хочешь, чтобы выгнали и тебя, и меня?
Въ свое оправданіе я разсказалъ, какому униженію я подвергаюсь постоянно, при встрѣчахъ съ сыномъ откупщика. Но оправданіе это, какъ казалось, не возымѣло ожидаемой силы на отца. Онъ нетерпѣливо меня слушалъ и въ глазахъ его свѣтился приказъ не разсуждать, а повиноваться; но мать моя до того разъярилась, что отецъ, предвидя бурю, во время смолчалъ.
-- Какъ, этотъ гнилой, чахоточный поросенокъ, этотъ будущій ренегатъ, этотъ богопреступный модникъ, будетъ издѣваться надъ моими дѣтьми, надъ моимъ бѣднымъ сыномъ? Какъ, я, гордящаяся предками, украшавшими собою еврейскую націю, потерплю такое постыдное униженіе? Да я въ кухарки пойду служить, я собственными руками землю копать стану, а не дамъ дѣтей въ обиду...
И мать расходилась до того, что отецъ, махнувъ рукой, счелъ за лучшее ретироваться скорымъ шагомъ въ свое подземное, кабачное царство, называемое подваломъ. Я горячо поцаловалъ мать. Она обвила мою шею, лихорадочно прижимала меня къ сердцу, осыпала поцалуями и обливала горькими слезами. Все, что накопилось у меня на душѣ противъ моей матери, впродолженіе многихъ годовъ, все исчезло; я все простилъ ей. Въ эту минуту я обожалъ ее.
Кабачный принцъ учился на фортепіано. Само собою разумѣется, что для этого счастливца былъ выписанъ самый лучшій рояль тогдашняго времени. Рояль этотъ помѣщался въ большой залѣ второго этажа, пять оконъ которой выходили на улицу. Рояль издавалъ очаровательные, пѣвучіе звуки, казавшіеся еще звучнѣе отъ великолѣпнаго резонанса большой и высокой залы. Музыку преподавали принцу два учителя, чередовавшіеся между собою. И по этой части повторялась та же самая дрессировка, какъ и по всѣмъ остальнымъ отраслямъ образованід. Учителя наигрывали своему ученику заданный урокъ по сту разъ. Очень часто, соскучившись своимъ однообразнымъ; неблагодарнымъ трудомъ впродолженіе двухъ или трехъ часовъ, учителя, чтобы разсѣять скуку, принимались за разыгрываніе цѣлыхъ концертныхъ пьесъ, не входившихъ, конечно, въ программу музыкальнаго преподаванія бездарному ученику. Я замѣтилъ эту манеру учителей и очень часто прислушивался подъ окномъ, возлѣ котораго стоялъ рояль, поджидая, пока прекратится повтореніе одной и той же гаммы, одной и той же плоской музыкальной фразы, и польются тѣ живые звуки, которые всегда такъ сладостно потрясали мою нервную систему.
Съ тѣхъ поръ, какъ я показалъ кабачному принцу свои острые зубы, онъ, при встрѣчахъ, не помыкалъ уже мною, а довольствовался тѣмъ, что, фиксируя меня нагло-презрительнымъ взглядомъ, насвистывалъ такимъ образомъ, какъ обыкновенно насвистываютъ при появленіи какой-нибудь забѣглой собачонки.
Однажды, идя мимо дома откупщика, я услышалъ одну изъ тѣхъ музыкальныхъ пьесъ, которыя часто разыгрывались однимъ изъ учителей. Какъ нарочно, пьеса оказалась моей любимицей. Это была какая-то фантазія на темы самыхъ заунывныхъ, русскихъ пѣсенъ. Я заслушался и остановился подъ окномъ. какъ-то не замѣтилъ, что мой злѣйшій врагъ сидитъ у раствореннаго окна и глазѣетъ на улицу. Въ самомъ патетическомъ мѣстѣ, звуки внезапно оборвались и послышался суровый голосъ учителя: