Запыхавшись приносилъ я украденную водку Циркѣ. Она нѣжно ласкала меня, называя добрымъ, милымъ, ненагляднымъ и проч. Но она бывала противна мнѣ въ эти минуты, потому что внутренній голосъ назойливо шепталъ мнѣ: "воръ, воръ, воръ!" Подобное душевное состояніе продолжалось, впрочемъ, недолго; я втянулся, да и философія Хайкеля не мало содѣйствовала успокоенію моей совѣсти.
-- Ты чего сокрушаешься? спросилъ онъ меня однажды, замѣтивъ мое мрачное настроеніе духа.
-- Я... ворую, Хайклъ, понимаешь ли ты? Я... воръ!
-- Вздоръ!
-- Но ты же самъ, мудрецъ, внушилъ мнѣ отвращеніе къ пороку.
-- Да, порокъ -- скверная вещь.
-- А воровство развѣ не порокъ?
-- Крупный, очень крупный порокъ: двоюродный братъ грабежу и убійству.
-- Что же я такое послѣ этого?
-- Ты у меня умница!