-- Вы, любезнѣйшіе, добиваетесь какихъ-то особенныхъ правъ и преимуществъ? Какая-нибудь горсть чудаковъ вздумала осчастливить Россію своего готовностью обработывать ея поля, и имѣетъ наглость...
-- Ваше сіятельство, пролепеталъ Раповъ:-- вамъ, быть можетъ, представили нашу покорнѣйшую просьбу не въ томъ свѣтѣ какъ мы...
-- Молчать! грозно прикрикнуло сіятельство, топнувъ ногой.-- Вы вздумали затѣвать расколъ, сектаторство, какую-то реформу? Знаете ли вы, чѣмъ подобныя шутки пахнутъ?
-- Мы полагали...
-- Прошу не полагать! Если вамъ угодно пойти въ колонисты, то припишитесь къ прочимъ евреямъ, на общемъ основаніи, безъ всякихъ выдумокъ и умничанья. У насъ нѣтъ ни лучшихъ, ни худшихъ; всѣ вы одинаковы: чваниться нечего.
Униженные, оплеванные, осмѣянные, въ собственныхъ глазахъ, мы выбирались изъ пріемной, понуривъ голову изъ боязни встрѣтить насмѣшливые взоры многочисленной публики, присутствовавшей при нашемъ пораженіи. До самого конторскаго дома мы плелись молча, словно тяжело раненые съ поля проиграннаго сраженія.
На встрѣчу намъ высыпали товарищи, закидавшіе насъ вопросами.
-- Неудача, все погибло, отказано, оповѣстилъ я нетерпѣливыхъ.
Такимъ мыльнымъ пузыремъ лопнуло наше намѣреніе. Въ довершеніе нашего позора смѣшная исторія нашего проекта и унизительная сцена, которой подверглась наша депутація, сдѣлались въ тотъ же день извѣстными всему еврейскому обществу. Жены, родственники и знакомые торжествовали, и при каждомъ удобномъ случаѣ запускали шпильки въ самое чувствительное мѣсто нашего самолюбія.
Но пытка наша была непродолжительна.