-- А что, паршивый жиденокъ? попался наконецъ?
-- Эй барченокъ! это я его подкараулилъ и сцапалъ первый.
-- Ѳомка! эй, Ѳомка, не ври! я первый толкнулъ чорта; онъ и бухнулъ. Вы и насѣли.
-- Держи его, братцы! я сбѣгаю домой, принесу сала, мы ему и насалимъ жидовскія губы, чортову сыну.
-- Браво, Ваня! гаркнулъ цѣлый хоръ:-- только скорѣй, а мы пока грѣть его будемъ, а то дрожитъ совсѣмъ, собака.
На меня посыпалось безчисленное множество ударовъ; но одинъ ударъ въ голову, чѣмъ-то чрезвычайно твердымъ, причинилъ мнѣ такую невыразимую боль, что я инстинктивно рванулся разомъ. Мальчишки какъ щепки попадали въ снѣгъ. Я всталъ на колѣни.
-- Держи его, братцы! Дружно!
Меня опять повалили. Я опять рванулся, и приподнялся на локтяхъ, но меня опять придушили. А долго боролся, выбивался изъ силъ. Я все болѣе и болѣе слабѣлъ, что-то теплое заливало мнѣ глаза: я чувствовалъ, что лишаюсь сознанія...
-- Братцы! сало несу, сало несу! послышался голосъ издали. При мысли объ этой страшной казни, меня ожидающей, ко мнѣ возвратились и сознаніе и необыкновенная сила; я рванулся, сталъ на ноги и быстро помчался къ подъѣзду. Я хотѣлъ кричать, но что-то сдавило мнѣ горло, я не могъ произнести ни Одного звука. Дѣлая гурьба малчшнекъ, а впереди ихъ какой-то гимназистѣ, бѣжали по пятамъ.
-- Дуй его, ребята! поощрялъ кучеръ: -- пусть въ окна не заглядываетъ. Намедни, стащили у меня рукавицы, надоть жиды проклятые. Дуй его, собачьяго сына!