Я поцаловалъ Олю за эту похвалу моей наружности. Несмотря на живой протестъ зеркала, я ей повѣрилъ.
-- Ты былъ бы еще лучше, еслибы этого не было, прибавила она, взявъ руками оба мои пейсики и наматывая ихъ на свои розовые пальчики. Я молчалъ.
-- Отрѣжь ихъ, Гриша!
-- Какъ можно!
-- Почему же нельзя? спросила она, надувши губки.
-- Богъ накажетъ, учитель накажетъ и еврейскіе мальчики побьютъ.
-- У Мити нѣтъ пейсиковъ, а Богъ не наказываетъ же его.
-- Митя не еврей, а я -- еврей.
-- Ну, хоть подрѣжь ихъ немножко, немножечко. Видишь, одна пейса длиннѣе другой. Надобно, чтобы онѣ были ровны; будетъ лучше. Не хочешь? ну, ступай. Я не люблю тебя. Ты противный! произнесла она въ носъ, и повернулась всѣмъ своимъ корпусомъ къ стѣнѣ.
Я все молчалъ. Сердце у меня замирало отъ борьбы и нерѣшимости.