-- Изъ всего я заключаю, что вы, раби Давидъ, не изъ нашихъ... Вы миснагидъ, неправда ли?
-- Я -- еврей, служитель Еговы и, кажется, честный человѣкъ.
-- Это все хорошо, но слишкомъ мало... впрочемъ, что вамъ отъ меня угодно?
-- Моя просьба относится ко всему благочестивому собранію.
При этомъ раби Давидъ указалъ рукой и глазами на все собраніе.
-- Все равно, говорите, сказали нѣкоторые изъ членовъ общества.
-- Добрые люди! обратился раби Давидъ къ общему собранію.-- Молодой человѣкъ по имени Зельманъ, изгнанъ раввинскимъ судомъ изъ города, разведенъ съ любимою женою! Егова -- всесправедливъ, и раввинскій судъ, произносящій приговоръ его -- судъ Господа. Не мое дѣло, да и не смѣю я, червякъ ничтожный, разбирать степень вины Зельмана и мѣру его наказанія. Убѣдился я только въ томъ, что раскаяніе этого грѣшника -- искренно. Всевышній прощаетъ кающихся. Убѣжденіе это, какъ и давнее мое знакомство съ дядей осужденнаго, возбудили во мнѣ искреннее сочувствіе къ безвыходному положенію несчастнаго. Онъ опасно заболѣлъ, я его съ помощью Божіей спасъ отъ смерти. Онъ бездѣтенъ, безъ средствъ -- я его принимаю въ свою семью, увожу отсюда. Просьба моя заключается единственно въ томъ, чтобы этому Зельману былъ выданъ паспортъ.
Во все время монолога, произнесеннаго раби Давидомъ, раввинъ и старшіе потупляли глаза, гости посматривали на хозяина, который бросалъ на говорящаго недоброжелательные взгляды и косвенно наблюдалъ лица присутствующихъ, желая узнать, какое впечатлѣніе производитъ на нихъ простое, но теплое слово раби Давида.
-- Просьба моя чрезвычайно натуральна, продолжалъ раби Давидъ.-- Приговоръ осудилъ виновнаго къ изгнанію. Можетъ ли осужденный оставить городъ, не имѣя законнаго вида?
-- Можетъ, отозвался одинъ изъ присутствующихъ.