Как сейчас вижу картину: сидят папá и мамá на балконе второго этажа со старой толстой графиней, а я бегаю под балконом среди знаменитых датновских роз. Папá встает и, приставивши две руки ко рту, кричит:
— Матя, графиня говорит, чтобы ты пошла в оранжерею и велела садовнику принести персиков, абрикосов и винограду.
— Да сама поешь их побольше, — прибавляет графиня Крейц, приветливо улыбаясь.
Сидит она в глубоком кресле около большого стола, на котором, между книгами и журналами, стоит стакан с какой-то жидкостью, кажется, пивом. Только лишь муха сядет на стакан, как графиня, зорко за нею следящая, накроет стакан деревянным кружком с ручкой, нарочно для этой цели изготовленным домашним столяром. Дом в Датнове был большой, великолепно обставленный старинной мебелью. Одна стена спускалась к реке и с террасы дома прямо садились в лодку.
Папá говорил, что это оригинально, красиво, но, что из-за этого очень сыро в доме.
Когда мне было лет десять, графиня Крейц умерла, и похоронили ее в датновском парке рядом с ее мужем. При ее жизни, обязательно при каждом посещении, гости ходили на эту могилу, всегда украшенную чудными цветами. А когда и графиня легла на ранее ею самой приготовленное место, перестали заботиться о могиле, и так грустно было всегда видеть заросшие травой холмики.
Глава ХIII
В имении Кейданы, рядом с большим местечком того же названия, жила многочисленная семья графа Тотлебена.
Туда я часто ездила с моими родителями и без них. Там всегда было многолюдно, шумно и очень весело.
Самого героя Севастополя, графа Тотлебена, я не помню. Ходили рассказы о том, что он уверял, будто не может распознать своих восьми дочерей, когда видит их порознь, и только когда они являлись вместе, то узнает, которая Матильда, которая Ольга.