— Я не ручаюсь, очаровательные дамы, что мне удастся моим рассказцем, столь же правдивым, сколь и занятным, насмешить вас так, как насмешил Панфило, однако ж я постараюсь.
В нашем городе много было всяких обычаев, много было всяких чудаков, и еще не так давно проживал там живописец по имени Каландрино[269]…живописец по имени Каландрино… — Флорентийский художник по имени Ноццо (или Джаноццо) ди Перино, упоминавшийся во флорентийских документах начала XIV века. Ученик Андреа Тафи, он принадлежал к доджоттовской школе. Видимо, славился своим простодушием и недалекостью., недальнего ума и со странностями, большую часть своего времени проводивший с двумя другими живописцами, из коих одного звали Бруно, а другого — Буффальмакко[270]…одного звали Бруно, а другого — Буффальмакко… — Бруно ди Джованни д'Оливьери, посредственный художник, работавший с Буффальмакко. Буффальмакко — настоящее его имя Бонамико ди Кристофано. Согласно сведениям Вазари, он жил с 1262 по 1340 год и был довольно известным художником. Много работал в Тоскане и Умбрии. О знаменитых его шутках и проделках рассказывают Саккетти и Вазари., изрядными забавниками, впрочем, людьми толковыми и здравомыслящими, водившими дружбу с Каландрино потому, что он своими выходками, равно как и своею придурью, беспрестанно морил их со смеху. Тогда же проживал во Флоренции молодой человек по имени Мазо дель Саджо[271]Мазо дель Саджо — реальное лицо. Один из знаменитых флорентийских шутников и острословов времени Боккаччо., гораздый на всевозможные шутки, провор, себе на уме, и вот он-то, прознав о приглуповатости Карандрино, вздумал ради развлечения подшутить над ним или же обморочить его. Однажды Мазо встретил Каландрино в церкви Сан Джованни, — тот рассматривал изображения и резьбу на надпрестольной сени[272]…рассматривал изображения и резьбу на надпрестольной сени… — То есть барельефы работы Липпо ди Бенивьени (XIV в.)., которую в этой церкви незадолго перед тем поставили; решив, что это самый удобный случай для осуществления такового замысла, Мазо рассказал о своей затее товарищу, после чего оба, приблизясь к тому месту, где Каландрино сидел в одиночестве, и притворясь, что не видят его, завели разговор о чудесных свойствах драгоценных камней, причем Мазо рассуждал о них тоном, не допускающим возражений, так что можно было подумать, будто он великий знаток в этой области. Каландрино прислушался, а затем, убедясь, что секретов у них нет, некоторое время спустя встал, подошел к ним, чем весьма обрадовал продолжавшего разговор Мазо, и спросил, где такие чудные камни встречаются. Мазо ему ответил, что встречаются они у басков, на берегу реки Молочной, во Вракии, — там-де виноградные лозы подвязывают сосисками, там на грош дают целого гуся, да еще и гусенка в придачу, там есть гора из тертого сыру и живут на ней люди, которые занимаются лишь тем, что готовят макароны и равьоли[273]Макароны и равьоли. — Национальные итальянские блюда. Равьоли — мучные лепешечки квадратной формы с мясной начинкой., варят их в каплуньем соку и бросают вниз — кто больше поймает, тому больше достается, — и тут же, неподалеку, бьет источник верначчи — такого вкусного вина на всем свете, дескать, не сыщещь, и воды в нем ни капли нет.
«Ах, какой благодатный край! — воскликнул Каландрино. — А скажи на милость, куда же идут каплуны?»
«Всех съедают баски», — отвечал Мазо.
«А ты там бывал?» — осведомился Каландрино.
«Бывал ли я там? — переспросил Мазо. Тысячу раз, если от нее отнять тысячу».
«А это далеко?» — спросил Каландрино.
«Столько, да полстолька, да четверть столька, — вот сколько!» — отвечал Мазо.
«Стало быть, дальше, чем Абруццы»,[274]…дальше, чем Абруццы… — Абруццы — гористая область в Италии. В язык того времени вошло для обозначения чего-то бесконечно отдаленного. Примерно, в смысле: «у черта на рогах». — заключил Каландрино.
«Далеко — отсюда не видать», — подтвердил Мазо.