О, умилосердись, великосветский класс, сам над собою. Не предай ты этого дела к уничтожению. А если есть здесь что-либо сильно противузаконное, то уничтожь лучше меня одного, а дело это положи на вечное время в архив, где хранятся важнейшие государственные акты. Может статься в последующих поколениях найдется настолько справедливый человек, что во всем настоящем составе обнародует его. Пусть же я один погибну, а миллионы земледельцев получат величайшую радость и облегчение в трудах своих.
79.
Я никогда не видал, а есть книжка под названием: "Гражданский брак". Там один помещик Новосельский жалуется своей барыне на своего крестьянина: -- такой, -- говорит помещик, -- негодяй этот лакей: взял да холодную рубаху и надел на меня (я это пишу, а сам улыбаюсь). Я начал его ругать за это, а он отвечает мне: "я всегда на покойного вашего тятеньку генерала надевал холодную рубаху".
Я при этом крайне удивился, до такой степени обуяет человека леность, что и рубаху надеть на себя принимает за несносную тягость. Из этого видно, что если даже откроется глазам его тот неугасимый огонь в будущем веке, как говорит предание, в котором он и весь будущий род его должен будет гореть нескончаемые века, он на то лучше согласится, нежели одну соломенку или зернышко взять в руки.
Ах! в какую глубокую пропасть погрузили людей праздность, леность да роскошь! А начни с ним говорить об этой заповеди, он по своему красноречию сотню доказательств представит, что он в поте лица ест хлеб.
80.
Желал бы я спросить, да не у кого: неужели в самом деле на помещиков надавали посторонние люди рубахи, -- конечно и подштанники, -- как на мертвых? Что же они в то время руками делали? Напрасно писать не будут, значит правда.
81.
Бывшие крепостные как страдали! Беда и горе! При одном воспоминании о страданиях, холодная дрожь пробегает по всем жилам; да лучше бы тем людям и на свет не родиться!
Если бы я не один, а много языков имел и говорить хотел, и тогда нельзя бы поведать нужду ту, и тогда нельзя было бы подробно разъяснить горе тех бедных мучеников.