-- Расскажи о стране этих большевиков, -- подошел к нему редактор "Таймса". Острый пронизывающий взгляд нащупал Дройда, желая оценить его стоимость для газеты... и, мысленно прикидывая тираж газеты, редактор мучился мыслью: прибавить ему гонорар или еще воздержаться...
-- С удовольствием... -- чокнулся с ним Дройд.
Столики уставили таким образом, что они образовали полуовал около столика Дройда, редактора и Барлетта. Барлетт заметно отличался своей выдержанностью, он был холоднее всех, тверже всех и, севши в кресло, с удовольствием откинувшись, заложив ногу за ногу, приготовился слушать с совершенно бесстрастным лицом.
-- Я, как сейчас, помню все... Летим... ветер, свист в ушах...
И Дройд развертывал перед слушателями увлекательно грандиозную картину гражданской войны. Он яркими красками описывал русских санкюлотов, бессознательно рисуя в противовес их героизму подлость и трусость белых.
-- Поставили к стенке... А я не привык еще к расстрелам, джентльмены. Удовольствие не из приятных, и, кроме того, без всякого подобия суда.
И слушатели то мчались с Дройдом в автомобиле по шоссе, то мчались с возами свадьбы, то восхищались партизаном Галайдой.
Дройд устал от пережитых им заново приключений. Мистер Барлетт встал, налил два бокала вина и один из них предложил Дройду.
Чокнулись...
Странно-четко в тишине прозвенело стекло.