– Подожди! Не бормочи! – нервно окрикнула его девочка. – Ты всегда торопишься.
Она тщательно ощупала трут.
– Сухой, сухой… – шептали ее губы.
Митя увидел, как Маня зажала в левой руке камешек, а под ним часть трута и, прикрыв лезвие ножа берестой, начала обухом усиленно колотить по камешку. Посыпались искорки. Сначала одна, две, а потом много-много, целый поток.
– Да, да, Маня, огонь, живой, живой огонь! – твердил Митя, а сам трепетал. От нервной дрожи у него не попадал зуб на зуб.
Запахло гарью. Из трута потянулась легкая струйка дыма. Маня положила его на тоненький листик бересты, которую свернула трубочкой, но так, чтобы трут видно было на одном ее конце.
Маня легонько дула на трут, а он тлел все больше и больше. Наконец вспыхнул огонек. Его золотистый язычок охватил бересту. Она затрещала, задымилась…
– Вот он, огонь! – закричал Митя.
– Тише! Спугнешь, огонь спугнешь! Разве можно кричать? Он только родился, он совсем маленький, а ты кричишь. Нехороший ты мальчишка! Никогда больше с тобой не поеду.
Митя сконфузился, а девочка взяла еще бересты, подожгла ее и поднесла к куче стружек. Пламя становилось все ярче и ярче. Мане хотелось быстро вскочить и закричать во весь голос о том, что она добыла огонь, но, вспомнив, как ругнула Митю, она степенно сказала: