-- Горячо благодарю, ваше величество, -- отвечал Ришелье, кланяясь и делая несколько шагов вперед. -- Я приехал сюда с неспокойным и взволнованным сердцем. Неспокойным потому, что не знал, примете ли вы меня, ваше величество, взволнованным -- по поводу всего случившегося.
-- Об этом говорить не станем, -- мрачно проговорил Людовик, -- я не люблю, чтобы мне напоминали о том, что на юге моего государства разгорелась постыдная, предательская война!
-- Мне достоверно известно, что об этом горячо сожалеют и в лагере противника, сир.
-- В самом деле? Мне кажется, вы просто хотите сказать что-нибудь приятное для меня. Ведь если бы королеве-матери не вздумалось предпринять странную прогулку ночью в грозу из Блоа в Ангулем, дела не приняли бы такого оборота.
-- Разумеется, ваше величество, нельзя не сожалеть и обо всех обстоятельствах, которые постепенно привели к таким печальным последствиям. Часто, когда я оставался наедине со своей душой перед Богом, я размышлял о том, за что постигло нас такое гонение, и нашел лишь один ответ: за злых советчиков, за их себялюбивое отношение к делу. Дошло до того, что Франция сама себя губит кровавой междоусобной войной, а мать и сын...
-- Довольно! Ни слова больше об этом! -- перебил его король, -- расскажите лучше, чем вы занимались все это время.
-- Главным образом, молитвою за ваше величество и за прекрасную Францию.
-- Прекрасно! Но ведь не могли же вы молиться, не переставая.
-- Вдали от двора и в тиши уединения я предался размышлениям и написал книгу, ваше величество.
-- О чем? И как она называется?