Джонъ Ралей шелъ около дома и свѣтъ фонаря падалъ на него. Невольно Гагену пришла въ голову мысль, что онъ одинъ въ незнакомомъ мѣстѣ, далеко отъ города и совершенно беззащитенъ, хотя у него былъ съ собою заряженный револьверъ, но что то говорило ему, что въ этомъ домѣ револьверъ будетъ для него плохой защитой. Во всякомъ случаѣ, говорилъ онъ себѣ, было крайнимъ легкомысліемъ, что я послѣдовалъ въ этотъ уединенный домъ за незнакомымъ человѣкомъ, который, по собственнымъ словамъ, изъ-за денегъ готовъ былъ сдѣлать все. Почему же теперь ему казалось здѣсь такъ страшно, или это было дѣйствіе ночи? Или причиною этого была непривлекательная наружность хозяина и мрачная, пустынная мѣстность?
Теперь, во всякомъ случаѣ, было уже поздно. Тѣмъ не менѣе, съ каждой минутой, въ Гагенѣ все увеличивалась увѣренность, что онъ лучше бы сдѣлалъ, еслибы остался въ городѣ.
Тогда онъ погасилъ одну свѣчу, сѣлъ на диванъ и рѣшился не спать до утра.
Онъ просидѣлъ такимъ образомъ около часу и ясно слышалъ, что внизу еще пьютъ и разговариваютъ, вдругъ ему послышались шаги.
Онъ всталъ и сталъ прислушиваться -- шаги осторожно приближались къ его двери.
Онъ тихонько всталъ и подошелъ къ двери, держа револьверъ на готовѣ.
Затѣмъ онъ вдругъ отворилъ дверь.
Передъ нимъ стоялъ Губертъ.
-- Я только что хотѣлъ постучаться, сказалъ онъ, но такъ лучше. Я смотрѣлъ что за люди внизу, такъ какъ это показалось мнѣ необходимымъ.
-- Въ этомъ случаѣ вы раздѣляете мои чувства, Губертъ.