-- Благодарю вас за доверие, донья Инес, -- отвечал Антонио своим мягким голосом. -- Я оправдаю его.
-- Ни с кем, кроме вас, патер Антонио, я не могу быть откровенна. К вам же меня влечет сильнее, чем когда-нибудь, потому что в душе моей теперь страдание игоре. Какой-то внутренний голос говорит мне, что у вас я встречу тепло и сочувствие!
-- И этот голос не обманывает вас, донья Инес!
-- Сколько раз вы спасали меня от беды; как дитя, как сестру, на руках вынесли с края пропасти, сами подвергаясь опасности. Никогда я не слышала от вас недоброго слова, никогда не видела ничего, кроме любви и доброты. Мое сердце полно благодарности, -- прибавила она с чувством, подавая ему руку, -- и я чувствую потребность высказать вам, как глубоко люблю и уважаю вас!
Неожиданные слова графини, видимо, сильно взволновали Антонио. Пламя, давно уже тлевшее в его сердце, вспыхнуло теперь. Буря бушевала в его тяжело дышавшей груди.
-- Вы еще никогда не говорили так со мной, донья Инес, -- отвечал он тихим, дрожащим голосом.
-- Я чувствую потребность высказать то, что у меня на сердце, патер Антонио, -- отвечала Инес, не замечавшая или не обращавшая внимания, что рука спутника дрожит в ее руке. -- Вы всегда говорили, что нужно быть откровенной, и до сих пор я ничего не скрывала от моего отца, а теперь боюсь сказать ему о том, что v меня на душе! Но вам -- не боюсь, патер Антонио, и это может служить доказательством моей к вам привязанности.
-- Права вашего высокого отца гораздо больше моих.
-- А между тем я не могу признаться ему в том, в чем признаюсь вам, патер Антонио! Не браните меня, выслушайте, что я скажу.
В эту минуту граф Кортецилла тоже вышел в парк, светлая фигура его дочери еще мгновение видна была между стволами каштанов, и он отметил ее, но потом она исчезла в сумраке вечера, и он пошел другой дорогой к зеленой роще недалеко от пруда.