-- Мы пришли объявить тебе приговор, -- сказал судья. -- Изидор Тристани! За покушение на жизнь короля, в назидание твоим соучастникам и в наказание за содеянное, ты приговорен к смерти. Завтра, в седьмом часу утра, казнь совершится на тюремном дворе в присутствии законных свидетелей!
-- На тюремном дворе? -- повторил Изидор, к которому снова вернулась прежняя уверенность и надежда на избавление. -- От Тристани хотят, как видно, отделаться потихоньку, без огласки? Ну нет, этого я не допущу! Если я осужден, так пусть казнь моя совершится публично, а не за углом! Кроме того, и срок слишком короток! До завтра мне остается всего двадцать четыре часа, а этого недостаточно, чтобы собраться с мыслями и обдумать, не должен ли я сделать кое-какое признание. Требую, чтобы моя казнь была перенесена на послезавтра, на то же время. Это мое последнее желание, и вы обязаны исполнить его.
-- Мы представим суду твое желание, -- отвечал судья.
Палач, высокий мускулистый человек лет тридцати гнести, унаследовал должность седого Вермудеца, имя которого не умерло в народе, поэтому его, Тобаля Царцарозу, по привычке тоже называли Вермудецом. У него была длинная рыжая борода, высокий открытый лоб и довольно длинные волосы. Руки и лицо можно было назвать нежными. Выражение лица было спокойным и холодным -- он казался достойным преемником старого Вермудеца, сорок лет владевшего мечом правосудия. Подойдя к Изидору, он ощупал его затылок и шею. Изидор невольно содрогнулся.
-- Вы любите пощекотать, сеньор Вермудец, -- сказал он, -- затылок, кажется, отлично выбрит, а?
Тобаль Царцароза равнодушно кивнул и вышел с судьей из камеры.
-- Черт возьми! -- пробормотал Изидор, стоя посреди комнаты и неподвижно глядя в одну точку своими косыми глазами. -- Если они дадут мне отсрочку, я подожду с разоблачением до завтра. Впрочем, нет, до сегодняшнего вечера, а то в последнюю ночь меня станут караулить, и о бегстве нечего будет и думать. Самое большее, подожду до полуночи, не позже. Ну, торопитесь, благородные доны, терпение Изидора может лопнуть...
Арестант тревожно ходил взад и вперед по камере.
Вечером судьи еще раз пришли к нему и объявили, что его желание исполнено -- казнь отложена до послезавтра и совершится на площади Кабада.
Изидор снова остался один. Еда и питье не шли ему на ум в этот день, о том, чтобы уснуть, нечего было и думать. Поэтому он решил не ложиться совсем и ночью сделать свое признание, раз никто не приходил к нему на помощь.