"Ради чего, -- рассуждал он сам с собой, -- буду я накликать на себя беды и напасти! Пожалуй, дорого еще придется поплатиться за это глупое покровительство. Взялся защищать чужую, неизвестную мне девушку, которой грозит только одно -- что ее отвезут назад в Мадрид, мне-то придется похуже, если я не отступлюсь от своей глупой затеи.
Да и долго ли я смогу охранять и защищать ее, когда там двое преследователей! Не умнее ли будет с моей стороны выдать ее им да получить от них за это какое-нибудь вознаграждение. По крайней мере, можно будет считать, что я не даром лишился своей собаки, и спокойно отправиться к родному табору. С ней тоже ничего не случится дурного, отвезут ее в Мадрид. Да и что мне до нее? Передам ее им, возьму денежки -- и дело с концом".
Он находил вполне естественным, что извлечет выгоду из своего предательства, и нимало не задумывался об этом.
Что до обещания, которое он ей дал, так не в принципах цыган заботиться об обещаниях, которые они всегда готовы нарушить при первом удобном случае!
"Нет, будет, -- сказал он сам себе, вспоминая с сердечным горем о своей убитой собаке, -- я и так пострадал!" Он тихо направился к двери, охваченный нетерпением поскорей исполнить свое решение.
Услыхав его шаги, Инес вдруг проснулась. С испугом она осмотрелась кругом, будто находясь под впечатлением тяжелого сна.
-- Это вы! Как, вы хотите уйти? -- спросила она взволнованным голосом.
Цимбо невольно остановился при этом вопросе.
-- Вы хотите оставить меня, -- продолжала она, -- хотите отдать меня моим преследователям? Нет, нет, этого быть не может, вы не можете так поступить.
-- Будьте спокойны, сеньора, спите, не опасайтесь ничего, все тихо кругом. Я хочу только посмотреть, не сможем ли мы пройти, -- ответил старый Цимбо.