-- Нет, ваше сиятельство, у него одна дочь.
-- Не упоминал ли он, не говорил ли, что у него есть или был когда-нибудь сын?
-- Он говорил, что у него одно-единственное дитя -- дочь, которую он возит с собой везде.
-- Куда он мог отдать его? Неужели и эта последняя надежда должна рухнуть, и мне придется узнать, что он умер? Это было бы ужасно! Вы смотрите на меня с удивлением, патер Антонио, смотрите вопрошающе, и какое-то непонятное чувство подталкивает меня доверить вам мою тайну, мое горе! У меня был один-единственный сын! Жена моя, с которой я был в разводе, отдала это дитя на воспитание семейству Арторо! Теперь только мне удалось узнать об этом, и вот я ищу его, чтобы расспросить о моем ребенке, о моем единственном сыне.
-- Мне он ничего не говорил ни о каком ребенке, ваше сиятельство, -- ответил Антонио.
-- Как я боюсь узнать от него самое ужасное для себя -- что мой сын мертв! Тогда и для меня остается одно -- умереть. Умереть в безутешном горе, тоске, умереть одиноким стариком. Неужели небо не сжалится надо мной? Неужели Бог пошлет мне такое тяжкое испытание?
-- Бог знает, что делает, ваше сиятельство, отдайтесь Его святой воле, мы слишком близоруки, чтобы постичь разумность и целесообразность этой воли! Горе ваше понятно и естественно, и я от души желаю, чтобы вы нашли вашего сына у этого бедного старого Арторо! Если же вам суждено обмануться в вашей последней 'надежде, да укрепит вас Господь и утешит!
-- Еще один вопрос, патер Антонио. Вернетесь вы во дворец Кортециллы или нет?
-- Нет, ваше сиятельство. Там моя миссия окончена!
-- В таком случае поселитесь у меня, будьте моим утешителем, моим духовным наставником и руководителем, проведите со мной те немногие дни, которые мне еще остается прожить. Согласитесь, патер Антонио, на мою просьбу!