-- Он смотрит на дворец лорда Кларендона, -- ответил спутник в белом домино, -- там какие-то донны садятся в экипаж.
-- Клянусь загробной жизнью, та прелестная наяда, которая садится в карету, графиня Евгения, -- проговорил великан в темно-красном домино. -- Не сердись на меня, Клод, я должен, пользуясь в этом случае моим необыкновенно высоким ростом, полюбоваться ее маленькой ножкой, которую она ставит на ступеньку экипажа.
-- Мне кажется, ты любуешься матерью вместо дочери, Олимпио, -- ответил маркиз шутливым тоном.
-- Мы должны туда обязательно отправиться, -- вскричал красное домино, не замечая, что сзади них, за колоннами, появился монах.
-- Так поспешим же, -- предложил Клод де Монтолон, закутываясь в свой плащ и протискиваясь сквозь толпу.
-- Пропусти меня вперед, Клод, я проложу вам дорогу, -- прошептал Олимпио, и его могучая фигура гарантировала успех.
-- Какой ты усердный, влюбленное красное домино. Твой плащ недаром такого цвета, -- сказал, улыбаясь, маркиз, между тем как Филиппо заглянул шедшей возле прекрасной собирательнице винограда под маску, быстро познакомился с ней, воспользовавшись свободой карнавала.
Олимпио шел впереди, за ним следовал маркиз, и только Филиппо, занятый разговором с прелестной собирательницей винограда, совершенно забыл, что не должен был терять из виду своих друзей. Клод увидел, что через несколько секунд его уже будет разделять с Олимпио густая толпа народа, и успел только крикнуть увлекшемуся итальянцу:
-- У образа Богоматери на дворцовой площади.
-- Bonisimo, сеньорито, Bonisimo* [Хорошо, сударь, хорошо.], -- ответил тот, улыбаясь и продолжая путь с прелестной маской, которой нашептывал самые пламенные слова любви.