Герцог Грамон воспользовался минутой, когда принц Рейс приветствовал только что вошедшего баварского посланника, чтобы вступить в разговор с доном Олоцаго. За час перед тем он получил из Мадрида от французского посланника барона Мерсье депешу, которая несколько взволновала его.
-- Извините, мой дорогой дон, -- заговорил почти шепотом герцог, приближаясь к испанскому дипломату, -- я желал бы воспользоваться сегодняшним вечером, чтобы откровенно побеседовать с вами.
-- Как и всегда, я весь к вашим услугам, но я почти уверен, что знаю содержание вашего вопроса, -- отвечал дон Олоцаго, который, несмотря на свою значительную дородность, остался тем же тонким, светским придворным, каким он был два года тому назад, когда ему удалось выполнить дипломатический фокус -- примирить императорское правительство с Испанской республикой.
-- Вы, конечно, уже получили от военного министра Прима ноту, в которой он извещает вас о своих планах касательно испанского престола, -- сказал подавленным голосом герцог Грамон, -- благородный дон следует очень странному плану.
Принц Рейс был невольным свидетелем этого разговора. На лице Олоцаго появилась тонкая, почти неприметная улыбка -- он слишком хорошо знал военного министра Испанской республики, чтобы не догадываться о тайных планах, которым тот следовал в последнее время. Прим прежде всего стремился найти на испанский престол такого кандидата, который был бы благосклонен к военному правлению и на которого он мог бы иметь влияние.
-- Я не получил еще об этом никаких официальных известий, -- возразил Олоцаго, которому хорошо было известно, кем была выдвинута кандидатура.
-- Итак, дон Олоцаго, по сведениям, дошедшим до меня, испанский трон предполагают заместить немецким принцем.
-- Очень странно.
-- Министр Прим имеет в виду принца Леопольда Гогенцолернского!
-- Вы, кажется, изумлены, герцог, -- шепнул Олоцаго. Грамон, казалось, не придавал веса этому уверению.