-- Смелая и ужасная выходка, -- повторила хранительница серебра, сжимая свои руки, -- подумай же, Долорес, две такие высокочтимые и знатные дамы -- во власти грубых карлистов. Но горе тем, кто сделал это и попадет в руки наших храбрых солдат! Горе им! Старый Вермудец имел бы работу. Ведь это оскорбление ее величества!
-- Несчастные ослепленные, -- вслух подумала дочь смотрителя замка с сострадательным видом.
-- Как, ты еще сожалеешь о постыдных людях, Долорес? Это с твоей стороны мне вовсе не нравится. Но я хорошо знаю, почему это делается. О, старая Энсина все видит и слышит! У тебя все еще в голове красивый и высокий дон Олимпио, который прежде жил со своей старой матерью там внизу, в окруженном виноградником домике. Старая милосердная женщина была добра и любезна, лучше меня этого никто не знает. Но с того времени, как она умерла, от дикого и заносчивого дона Олимпио житья не было. Почему же он не поступил в королевское войско? Почему же он пошел тогда ночью во время тумана к преступным карлистам?
Дочь смотрителя замка тихо вздыхала.
-- Я хочу, -- продолжала старуха, -- об этом тебе сказать. О, он порасскажет тебе, прощаясь тайно за стеной, так, чтобы твой отец не мог бы этого знать, чудных вещей, повторяя "моя милая Долорес", "моя сладкая Долорес". Но ты знаешь истинную причину, почему он пошел к карлистам? Потому что там позволяется больше похождений и проказ. Старая, добрая донна Агуадо должна в могиле перевернуться!
-- Энсина, ты несправедлива к Олимпио.
-- Это только я и предполагала услышать. Никому другому подобного не говори. Дона Олимпио ты берешь под защиту?
-- Иначе я не могу, милая, добрая Энсина.
-- Так всегда говорят, когда влюблены. Но ты своим искренним рассказом вовлечешь себя с ним в несчастье, Долорес, вспомни, что я тебе сказала. Ведь я ничего не имею против этого -- он привлекательный человек, такой высокий и сильный, какого только можно желать.
-- И такой добросердечный и верный, -- прервала девушка очень болтливую старуху.