-- Не сердись на меня, -- сказала Долорес и подошла к отцу, у которого было грозное выражение лица, -- ты ведь все знаешь! Сказать тебе, что я сокрушаюсь об Олимпио?
-- Не говори мне об изменнике, -- вскричал взволнованно старый смотритель, -- я ничего не хочу о нем больше слышать, и ты забудь его! Разве я не должен стыдиться, сознавая, что дочь, моя плоть и кровь, сокрушается о карлисте?
-- Отец, ты говоришь не то, что думаешь. Я знаю, что ты тоже любишь Олимпио.
-- Я любил его, да, Долорес. Я его любил, как своего сына, теперь же он для меня мертв. Нет, еще хуже, чем это! Если бы он был мертв, нам всем было бы лучше.
-- Ужасно! Его смерть -- это и моя смерть. О, помилуй, отец мой.
-- Я должен отречься от тебя и проклясть, если ты не забудешь твою любовь! Я не могу любовницу карлиста назвать своею дочерью, -- вскричал в гневе и в отчаянии старый смотритель. -- Выбирай, выбирай между твоим отцом и Олимпио!
Долорес, терзаемая такими жестокими и страшными словами старого отца, упала перед ним на колени и протянула к нему свои руки. Прежде чем смотритель смог ответить и Долорес подняться с колен, раскрылась дверь и в комнату вбежал придворный курьер.
-- Эй, Кортино, скорей в портал! Королевы едут из Аранхуэса, карлисты разбиты, весь двор возвращается! Молодая королева и графиня Евгения счастливо вызволены из рук трех отважных предводителей! Слава Пречистой Деве! Самого яростного ведут сюда алебардщики. Он должен идти в подземелье, а через три дня на эшафот.
Старый Кортино быстро подошел к курьеру, который принес такое радостное известие; его только что серьезное и сердитое лицо быстро прояснилось и, когда Долорес встала, он сказал:
-- Святой Антонио, известие меня поддержало! Карлисты разбиты, весь двор опять здесь, и виновный в оскорблении ее величества пойман -- это ведь истинное благословение. Подождите только одну минуту!