Когда, наконец, к вечеру третьего дня ружейный и пушечный огонь прекратился и пороховой дым рассеялся, то бульвары и другие улицы города представляли ужасный вид. Дома были изувечены и разрушены ядрами, тротуары покрыты ранеными и умершими, улицы красны от крови. Базар Монмартр, Hotel Саландруц и прилегавшие к нему строения были насквозь пробиты пушечными ядрами. Еще несколько выстрелов -- и дома были бы обращены в развалины.
Капитан Мадюи следующим образом описывает вид израненного города, в действительности все было куда трагичней:
"Бульвар Пуасоньер представлял собой вид ужасного столпотворения. Все дома были изувечены пушечными ядрами, все окна выбиты, колонны опрокинуты, и их обломки разбросаны по всем улицам. Разбитые зарядные артиллерийские ящики горели бивуачным огнем прямо на улицах. Самая страшная часть этого захвата была закончена. Население, с выражением ужаса на бледных лицах, запряталось в подвалы и в укромные части домов. Никто не рисковал больше, чтобы выйти на улицу. И, однако, все, что произошло, -- это было только началом этой ужасной кровавой бани; продолжение и конец ее разыгрывались уже не публично и шумно, а за стенами тюрем. На протяжении всех дней происходили многочисленные аресты так называемых врагов Наполеона, так как их подозревали в том, что они оказывали сопротивление и участвовали в битве.
Казни их производились без всякого допроса и суда. Достаточно было малейшего подозрения -- и человека хватали и убивали. Мы опишем только два случая, чтобы дать читателю более яркую картину всего происходившего в то время в Париже.
Вечером четвертого декабря был схвачен в своем доме некто Огюст Лире. Он хотел дать объяснения, на которые не обратили никакого внимания и приволокли его под стражей в министерство иностранных дел, где и сдали с предписанием: -- "Схвачен с оружием в руках".
Лире хотел представить доказательство своей невиновности, но, не обращая внимания на его клятвы, бригадир, который командовал этой стражей, обратился к жандармам:
-- Зажгите фонарь.
Этот приказ означал: -- "Расстреляйте арестованного!" Он всегда употреблялся в таких случаях. Один жандарм зажег фонарь, другие взялись за оружие. Бригадир открыл маленькую дверь, ведущую во двор отеля.
Арестованный собрал еще раз свои последние силы и громко стал протестовать против этого убийства. На его счастье -- так как тысячи других арестованных были безоговорочно убиты, несмотря на сопротивление, -- секретарь посольства услышал крик; он поспешил на голос и узнал в арестованном своего друга. Но не все испытания были для него позади.
В то время, когда секретарь министра Тюрго бегал повсюду для того, чтобы получить приказ об освобождении своего друга Лире, этого потащили в Люксембургскую казарму. Стоявший там на посту жандармский бригадир прочитал предписание "Схвачен с оружием в руках" и хотел отдать приказ зажечь фонарь, как неожиданный приход батальонного бригадира, знавшего Лире, остановил исполнение экзекуции. Наконец, прибежал, весь в поту, секретарь Тюрго и принес листок, подписанный Мопа, на котором было начертано: "Если господин Лире еще жив, то немедленно его освободить!". Гораздо худшая доля досталась множеству других людей. Так, например, один садовник из Пасси был убит и брошен в Сену.