Но это было не так легко, как ему казалось.
-- Я счастлив, что могу осведомиться о вашем здоровье и положить мою преданность к вашим ногам, -- сказал малоумный, но самоуверенный придворный, наклоняясь, чтобы поцеловать руку отступившей Инессы. -- Мне так редко представляется случай приблизиться к вам.
-- Все ли правда, что вы говорите, господин государственный казначей? -- спросила Инесса, сурово рассматривая его своими большими темными глазами.
-- Вопрос по совести, прекрасная инфанта: может ли быть все справедливо, что говорят? Конечно, вы еще думаете о своем трудном прошлом, -- сказал Бачиоки с легкой горечью в голосе. -- При дворе, да и вообще в человеческом обществе это называют приличием, которое требуется общественными отношениями и воспитанием; приличия, формы! Было бы плохо в обществе, если бы стали постоянно говорить одну правду. Ваш вопрос навел меня на это толкование, которого иначе избегают.
-- Но не скрывается ли под этими формами общественных отношений и воспитания, как вы их называете, грубая и ненужная ложь? Мы с вами кланяемся, господин государственный казначей, и этого достаточно в отношении общественных приличий. К чему же еще уверение, что моя встреча делает вас счастливым... когда я твердо убеждена в противном.
-- Вы убеждены, -- возразил Бачиоки с грубым смехом, -- в таком случае, всякого рода приветствия будут, без сомнения, излишни. И я пользуюсь с вашей стороны таким же чувством, какое вы предполагаете во мне?
-- Я знаю, что вы меня избегаете, может быть, боитесь.
-- На чем это основано?
-- На том, что я вас вижу насквозь, и вы это чувствуете.
-- Да? Прелестная послушница двора не очень скромна. Инесса выпрямилась; вся гордость, все презрение, которое она питала к Бачиоки, ярко вспыхнули в ее взгляде.