Потом она поднялась, глаза ее снова заблестели, на лице выразилась обычная холодность; она убедилась, что Рамиро исчез для нее навеки.
-- Это последняя тяжелая и слабая минута в моей жизни, -- сказала она, и в ее словах слышались гордость и честолюбие, побежденные на минуту добрыми чувствами. -- Прочь сомнения и воспоминания, никто не может преградить мне дорогу, кто станет поперек, тот неминуемо погибнет; вы достаточно убедились в этом, Олимпио и Камерата. Было бы непростительной слабостью сворачивать с избранного пути под влиянием безумных слов неопытного юноши; он исчез, и никто более не станет удерживать и препятствовать мне.
Евгения вздрогнула; у входа в комнату послышался какой-то шум, не Рамиро ли возвратился?
-- Вы ошибаетесь, Евгения Монтихо, -- раздалось из-за портьеры, -- остался еще один человек, который стоит поперек вашей дороги!
Холод пробежал по телу императрицы; не обманывало ли ее расстроенное воображение? Кто говорил с ней? Этот голос хорошо знаком ей, но она еще не видела того, кто говорил.
Ужасная, потрясающая минута! Евгения не сводила глаз с портьеры, за которой кто-то был.
Она была одна в замке; прислуга находилась внизу; в молельне была одна только дверь. Вдруг мощная фигура выступила из-за портьеры.
Евгения вскрикнула; лунный свет упал на вошедшего, лицо которого было бледно, как у привидения.
-- Олимпио, -- прошептала она с ужасом.
-- Да, это Олимпио, Евгения Монтихо. Мертвые встают из гробов, чтобы загородить вам позорную дорогу.