Грешница избавилась от упреков и мучений совести, она унеслась в вечность, и он молился за ее душу...
Марион тоже преклонила колени; вечернее солнце осветило маленькую комнату, и последние красноватые лучи его упали на покойницу и на Клода, который поднялся со спокойным, задумчивым видом; ни одна черта его благородного лица не обнаруживала глубокого, несказанного горя; с верой и твердостью переносил он эту потерю, хотя его сердце было полно скорби, которая его более не покидала.
В тот день, когда Клод и Камерата похоронили маркизу, они совершили еще одно дело -- отвезли бедную, оставленную Марион в дом одной вдовы, которая обещала о ней заботиться. Не сказав ни слова Марион, они отдали старухе сумму, которая обеспечивала девушку на всю ее жизнь.
Вскоре за тем обстоятельства призвали маркиза Монтолона к делу. Он, казалось, хотел забыть свое горе среди военных тревог и спрашивал своих друзей, желают ли они участвовать в разгоравшейся в то время войне с Россией. Камерата, разумеется, не мог встать в ряды войска под своим именем, он назвал себя Октавием, и никто не предполагал, кто скрывается под этим именем. Камерата с радостью шел на войну. Сражаться рядом с Олимпио и Клодом было его заветным желанием, и кто бы мог предполагать, что волонтер Октавий и умерший принц, которого Наполеон и Морни считали устраненным, одно и то же лицо!
Когда Олимпио пришел к Долорес, чтобы сообщить ей о новой разлуке, она грустно взглянула на него.
-- Ободрись, моя бесценная, -- сказал Олимпио. -- Я вернусь, и мы всегда будем вместе! Не огорчайся этой короткой разлукой -- мы снова увидимся...
-- Нет, нет, Олимпио! Внутренний голос говорит мне, что эта разлука будет иметь тяжелые последствия.
-- Предчувствия! Кто, подобно тебе, уповает на Бога, тот не должен бояться предчувствий!
-- Ах, дядя Олимпио! -- вскричал Хуан. -- Вы, конечно, с маркизом отправляетесь на войну...
Олимпио посмотрел на двенадцатилетнего мальчика, глаза которого блестели и лицо сияло.