Эбергард приблизился к старику.
-- Не сердитесь на меня, отец,-- проговорил он,-- за то, что я пришел к вам только сегодня.
-- Мне нужно было позвать вас, Эбергард. Ведь мне недолго осталось жить, а многое следует сообщить вам! В прошлую ночь я передал моему сыну все, что касалось его. Теперь я должна говорить с вами. Мне нужно торопиться, Эбергард.
-- Отец Ульрих, я люблю вас и вашего сына. Поэтому ваше доверие особенно меня радует.
-- Я люблю вас, как сына, Эбергард, и мне тяжело было так долго не видеть вас. Садитесь... Придвиньте стул поближе... Мне тяжело говорить... Да и глаза устают... Всё это дурные признаки, следует торопиться. Так... еще ближе, Эбергард, мне нужно поговорить с вами наедине.
Услышав слова отца, сын тихо и почтительно вышел из комнаты.
-- Убавьте свет в лампе, сын мой,-- попросил старый Ульрих.-- Он слепит мне глаза. Да и темнота лучше соответствует моему рассказу -- он не слишком-то радостен и весел. Лишь вам одному я доверяю эту священную для меня тайну; после долгих колебаний я решился на это по двум причинам, которые вы узнаете в конце рассказа.
Князь Монте-Веро ближе придвинул стул к креслу старика.
-- Для меня ваша исповедь священна, -- серьезно сказал он, положив свою руку на неподвижно лежащую кисть старика.
-- Я должен исповедоваться перед вами, Эбергард, открыть вам мою жизнь. Если мой рассказ покажется бессвязным, простите меня -- о таких вещах тяжело рассказывать. Я не хочу унести тайну своей жизни в могилу, куда я уже ступил одной ногой. Я знаю, что могу спокойно рассказать вам все, не опасаясь услышать упреки; ведь вы снисходительный человек, у вас доброе сердце и вы сами перенесли много горя. Скажите мне, как зовут вашего отца, Эбергард?