-- О Матерь Божья, помоги мне спасти моего мальчика! -- в отчаянье воскликнула Маргарита, воздев руки к небу.
-- Никакая молитва не поможет, знатная донья, ни молитва, ни попытки отыскать ребенка! Все, что предначертано судьбой, должно свершиться,-- сказала старая цыганка, удаляясь от ограды.-- Поберегите ваши слезы, много еще предстоит вам горя и несчастий, пока не засияет ясный луч счастья.
С этими словами старая Цинна растаяла в вечернем сумраке, а Маргарита закрыла лицо руками.
-- Ты жив,-- в отчаянье шептала она,-- ты, которого я так жаждала увидеть, чтобы быть вполне счастливой. Ты, кого я, потеряв рассудок, бросила на произвол судьбы в ту страшную ночь, ты, оказывается, жив! Но я обрела тебя, неизвестного мне, только затем, чтобы снова лишиться? О, горе мне! Это ужасно, но это -- справедливая кара Господня, я достойна этого горя!
Маргарита вытерла слезы и пошла к веранде, где Жозефина, тоже плача втихомолку, поджидала свою мать, чтобы вместе с ней отправиться после ужина в спальню.
У обеих было тяжело на душе, но ни мать, ни дочь не могли предчувствовать, каким тяжелым горем обернется для них предсказание старой цыганки.
Обе даже внутренне раскаивались, что дали ей руки для гадания.
Вскоре особняк князя Монте-Веро на улице Риволи погрузился в полный мрак, потушены были даже канделябры в покоях матери и дочери.
Глубокая тишина воцарилась и в парке, и в особняке, двери которого стараниями Мартина были накрепко заперты.
Юная Жозефина уснула, молясь за дедушку Эбергарда и дорогого ей Иоганна.