Пока дон Рамиро, молодой офицер испанской армии, разговаривал с живым и бойким Иоганном, Олоцаго вполголоса, как это принято среди дипломатов, высказывал удивление, отчего столь достойный человек редко появляется при дворе.
-- Благородный дон, -- отвечал Эбергард из любезности на испанском языке, которым владел так же свободно, как и немецким, французским, английским и португальским,-- я имею привычку сторониться придворных увеселений. Иначе я давно уже имел бы честь испросить для себя ваше покровительство.
-- Всегда рад вам услужить, дорогой князь!
-- Спасибо, благородный дон,-- отвечал Эбергард,-- ваша помощь очень пригодилась бы, когда мне, преодолевая множество затруднений и угроз, необходимо было проникнуть в один испанский монастырь.
Олоцаго пожал плечами.
-- Добрейший князь,-- произнес он с тонкой улыбкой,-- при мадридском дворе сутаны, к сожалению, имеют большой вес, и это несмотря на то, что мои друзья и единомышленники прилагают все усилия, чтобы ограничить их тлетворное влияние. Впрочем, если я не ошибаюсь, то же самое происходит и в Рио.
-- Вы ошибаетесь, благородный дон. Император Педру...
-- Ваш друг, как говорят...
-- ...энергичный, деятельный человек, не подчиняющийся воле эгоистичных и властолюбивых монахов. Никто не может знать это лучше меня!
-- Ваши владения находятся там, на этой благодатной земле?