Глубокая тишина царила вокруг.
Мартину подумалось, что комнату эту справедливо называют покоем смерти.
Он невольно поднял глаза на ангела. Действительно ли с ним связано нечто необычайное?
Это-то и предстояло выяснить.
Не раздеваясь, Мартин улегся на мягкие подушки, а ноги, обутые в башмаки, свесил с краю так, чтобы не касаться ими шелкового одеяла. Взгляд его опять обратился к прекрасной парящей фигуре. Собственно говоря, смотреть больше было не на что.
Мартин заложил руки за голову и повел плечами. Да, никогда еще он не отдыхал с такими удобствами, это надо признать.
Чтобы было еще удобнее и спокойней, он хотел задернуть пожелтевший полог, но потом раздумал; в этом случае он окажется в полумраке, свеча и так светит тускло.
По обыкновению он принялся рассуждать с самим собой:
-- Ну, пока заснешь, пройдет немало времени,-- бормотал он,-- известное дело, сон бежит от глаз того, кто его ищет... Ах, если бы я сейчас был на море! Мартин-Мартин, ты стал совершенно сухопутной крысой, просто срам! Покуда Бог поможет возвратиться в Монте-Веро, у меня терпение лопнет от этой собачьей жизни на берегу. Вода -- моя стихия, штурвал -- моя невеста! Ах, когда буря начнет разгонять и громоздить волны, так что пенящиеся гребни их хлещут через фальшборт... Черт возьми, вот это истинное наслаждение!... Судно кренится, его то вздымает на гребень волны, то бросает вниз между бушующих водяных гор... Как это хорошо убаюкивает, как сладко... что за музыка... как я ее люблю!...
Мартин блаженно улыбался, он видел себя посредине бушующего моря и лежал с полуоткрытыми глазами, совершенно забыв о том, что покоится на шелковых подушках под чудесным изображением ангела. Тут его взор опять обратился вверх, он смутно припомнил, с какой целью находится здесь, и широко раскрыл глаза, уставившись на лепнину. Сквозь полудрему и какое-то непонятное опьянение ему начало казаться, что ангел, доселе свободно паривший в вышине, начал тихо спускаться к нему, все ниже и ниже; благословляющая рука была уже прямо над ним, прекрасное лицо улыбалось так нежно, так обольстительно, ниспадающие складки белой одежды, казалось, шевелились.