-- Возьми этот перстень и ступай скорее! Затем попроси тотчас же князя Монте-Веро сюда: мне нужно с ним поговорить.
Биттельман вышел; хорошо зная, чем вызвано всякое побуждение в сердце короля, он не мог понять, что с ним случилось.
Во всяком случае, он был счастлив освободить князя, так как старый честный слуга отлично понимал, что Эбергард был более преданным и благородным советником, нежели Шлеве и прочие министры.
Между тем король встал с постели и накинул на себя халат; он был сильно взволнован.
-- Дама в черной вуали,-- произнес он, повторяя слова документа.-- Амулет... вороные лошади... корона на платке... могу ли я еще сомневаться? Нет-нет, внутренний голос говорит мне, что это сын Кристины и Ульриха... Она бежала, потому что хотела скрыть плод своей любви... Она умерла, потому что не могла и не хотела более жить. Вот что поразило меня, когда я в первый раз увидел этого человека; вот что так сильно и повлекло мое сердце к нему.
Стареющий король, волосы которого уже начали седеть, стоял среди комнаты. Он был потрясен до глубины души; он должен был собрать все силы, чтобы перенести то, что он так внезапно узнал; выйдя из своей спальни в покой, украшенный портретом Кристины, он должен был заключить с Богом и с нею мир, в котором так нуждалась его душа.
Король закрыл лицо руками, и из глаз его потекли обильные жгучие слезы.
Итак, Кристина была матерью Эбергарда... Единственное наследство, оставленное несчастной принцессой, рожденное к ее горю на ступенях трона.
-- Ты бежала,-- продолжал король,-- в отчаянии ты искала себе исход, спасение... Тебя преследовали и мучили страшные упреки за то, что ты принесла себя в жертву своей любви и страсти... А надо узнать более... я должен все знать! Ты умерла вдали отсюда; может быть, ты и искала такую смерть -- в отчуждении, в дороге... Карета разбилась, но тебе еще не суждено было умереть, и ты оказалась вдали от родных мест, всем чужая, кроме своего спутника; ты передала дитя на руки старого Иоганна и под покровительство его... И я осмелился унизить сына Кристины, я осмелился поверить злым наговорам своих советников, ненавидящих и опасающихся его... Дай Бог, чтобы я искупил свою несправедливость; дай Бог, чтобы я достойным образом почтил в нем память Кристины. Я не имею более права судить; голос свыше решил это дело, и теперь я должен только любить сына Кристины и молиться за упокой ее души.
Король простер руки к небу, а взоры его покоились на прекрасном и удивительно схожем изображении, всюду преследовавшем его.