-- Перед тобой стоит уже не ребенок, а человек зрелый, умеющий самостоятельно мыслить и действовать!
-- Пока я жив, ты останешься моим ребенком, дерзкий, и судьба твоя будет 8 моих руках!
-- Ну так убей меня лучше здесь на месте, но не принуждай поступить бесчестно! Я люблю Энрику, я навек связан с ней клятвой и останусь ей верен, пока дышу, как бы далеко тебе не уго но было послать меня!
Старый дон Мигуэль, мрачно потупив глаза, слушал откровенные и беспощадные слова сына, который гордо выпрямился и смотрел на него с многозначительным блеском в глазах.
-- Нам не о чем толковать больше, -- сказал он ледяным тоном. -- Прочь с глаз моих и немедленно уезжай в Мадрид. Как я разочарован и обманут!
-- И это твое последнее слово на прощание, батюшка? Это единственное благословение, которое ты предпосылаешь своему сыну, уезжающему в дальний, опасный путь? Я всегда искренне, глубоко был привязан к тебе и уважал тебя. Какой же я совершил проступок, за который ты так тяжко меня наказываешь? О, отец мой! -- сказал Франциско своим полным благозвучия голосом, в котором звучала неотразимая задушевность, когда-то столь много значившая для его отца. -- Вся вина моя в том, что я люблю прекрасное, божественное создание... Неужели ты проклянешь меня за это? Загляни в свое собственное сердце... вспомни свое прошлое, оглянись на ту золотую пору твоей жизни, когда в твоих жилах текла огненная, необузданная кровь, когда мир казался тебе душистым, светлым садом, празднующим весну... Не цвела ли любовь и на твоем пути?!
Старый дон Мигуэль дрожащей рукой поспешил опереться на стол. Глубоко тронувшие его слова припомнили седовласому старцу далекую, прошедшую молодость.
-- Бог, Всевышний, что над нами, вложил в сердце человеческое любовь, дабы мы еще здесь, на земле, вкусили отблеск той радости, каплю того блаженства, которое ожидает нас за пределами нашего странствования. Зачем же ты в этом находишь предлог для ссоры? Перед Богом мы все равны, отец мой, высоко ли, низко ли мы поставлены, гранды ли мы, нищие ли, во всех нас он вложил одинаковую долю своей любви, и все имеют на нее одинаковое право! Решает сердце, а мое сердце, благодаря Пресвятой Деве, полно чистыми помыслами... Энрика же стоит выше всех!
В эту минуту как будто стон послышался со стороны заброшенной части парка, но скоро все утихло. Франциско со взором, полным любви, умоляющим жестом простер руки и приблизился к взволнованному старцу.
-- Прощай, батюшка! Уже первые лучи солнца озарили стены, а ты приказал с наступлением дня оставить Дельмонте, мое родное гнездо! Как знать, увидимся ли мы опять когда-нибудь, как знать, будет ли мне дозволено предстать еще раз перед тобой, чтоб испросить твое благословение! Твоя воля послать меня в ряды сражающихся -- я это вижу из адреса твоего письма: "Генерал-капитану войск ее величества королевы дону Эспартеро". Слава воссияет на пути моем, и клянусь, что или возвращусь к тебе, осыпанный почестями, или погибну смертью героя! Энрика же останется моей, я принадлежу ей и в этой жизни и в будущей.